Хранилище
Шрифт:
Мы перешли в кабинет. На окне решетка. В углу у окна несгораемый сейф. Два стола встык, напротив друг друга, по стулу за каждым, книжный шкаф. В шкафу — уставы, «Краткий курс», «Вопросы ленинизма» и «Экономические проблемы социализма в СССР» Сталина, знаменитая брошюрка Ворошилова «Сталин и Красная Армия», книги Жданова, Кагановича, еще чьи-то... У левого стола тумба с кнопками и телефонной трубкой на рычагах.
Сильно пахло сапожной ваксой. В пищеблоке тоже на полную громкость орало радио: тот же дикторский голос вещал про успехи в сельском строительстве. Мне вспомнился вчерашний поезд,
— Умываться — в пищеблоке,— сказал лейтенант, махнув рукой в глубь помещения.- А все остальвое — на свежем воздухе. У вас так...
Сняв трубку, он нажал на одну из кнопок.
— Сержант Махоткив слушает! — донеслось из трубки.
— Сержант, взять двух солдат, поправить площадку у ворот. Понял?
— Товарищ лейтенант, разрешите? — проскрипела трубка.— А, может, когда обед подвезут, опять порушат, тогда заодно?
— Выполняйте,— сухо, без всякого выражения сказал лейтенант.
— Есть, товарищ лейтенант!
Опустив трубку, лейтенант постоял в задумчивости, затем не торопясь разделся, повесил на вешалку портупею с пистолетом, шинель, шапку и шарф. Тщательно причесался перед зеркалом между шкафом и вешалкой. Одернул китель и снова осмотрел себя в зеркале.
Был он высок, строен, даже изящен в своем ладном отутюженном кителе, синих галифе и начищенных до блеска хромовых сапогах. Пуговицы сияли, подворотничок белел ровной тонкой полоской. Худое вытянутое лицо казенно сухо, круглые янтарные глазки сидят по-волчьи близко, гладкие черные волосы зачесаны назад, виски и щеки впалы — во всем облике подбористость, спортивная упругость.
Он открыл сейф, вынул внушительную стопку журналов наподобие амбарных книг.
— Начнешь прямо сейчас? — спросил, усаживаясь за стол.— Садись!
Я сел напротив. Он раскрыл журнал, сделал короткие записи — поставил время прибытия и убытия бронетранспортера, а также зафиксировал мое появление на «точке». Положив журнал сверху, он придвинул всю стопку ко мне. «Приемки- сдачи объекта», «Пломбы на складе», «ЧП», «Проверка сигнализации», «Поступление — выдача», «Инструктаж личного состава» ...
Сильно мешало радио, но лейтенант, видно, привык к нему, не обращал внимания.
— Мне-то зачем все это? — спросил я, перебрав журналы.— Я же не журналы приехал проверять — Хранилище!
— Хранилище?! — Лейтенант даже присвистнул.— А ну-ка, документы!
Я достал свои бумаги, и лейтенант по-новой принялся изучать их.
За окном чуть посветлело, свет прожекторов уже не был таким слепящим. Дружный топот солдатских сапог то нарастал, то удалялся — ребят гоняли, видно, действительно до седьмого пота.
— Так, так, так...— задумчиво бормотал лейтенант, вчитываясь в бумаги, желая придраться к чему-нибудь и не находя ничего.— Значит, само Хранилище?
— Само,— кивнул я.— Работа срочная...
— Вижу! — перебил лейтенант.— Да еще трех солдат! Трех не могу — одного дам.
— Одного мало.
— Сегодня — одного. Завтра — видно будет.
Лейтенант собрал журналы, сунул в сейф, закрыл на ключ. Похоже, он был обескуражен промашкой с журналами.
Снаружи в сторону ворот прошли три фигуры: двое с широкими лопатами и метлами, третий — налегке. Лейтенант вытянулся
— Ну, инженер Олабьев, готов к работе на объекте? — торжественно спросил после некоторого молчания.— Все есть?
Приборчик, журнал, секундомер, три рулетки, фонарики, пачка мелков, шпагат с гайкой — все это я положил в портфель, предварительно переложив запасное белье и прочие дорожные мелочи на койку. Лейтенант болезненно поморщился, глядя на груду вещей на койке, но, видно, решил махнуть на меня рукой — не перевоспитаешь!
Снаружи выключили освещение. Лейтенант озабоченно взглянул на часы. Снова слазил в сейф, вынул какой-то странно изогнутый ключ. Затем быстро оделся, и мы вышли в коридор.
По обеим сторонам темнели глубокие проемы — метровые стены, стальные двери, сейфовые замки. Торцовое окно было забрано решеткой. Открыв одну из дверей, лейтенант скрылся в темноте бункера. Пробыл он там не больше минуты — беззвучно исчез и беззвучно появился. Пока я натягивал в прихожей полушубок, он зашел на правую половину и вскоре вышел с солдатом — совсем юным, маленького роста, с голубыми глазами и каким-то опавшим, изможденным лицом. Гимнастерка висела на нем, широкий ворот открывал тонкую длинную шею.
— Вот, Слижиков,— сказал лейтенант, кивнув на солдата,— в помощь. Орел! От себя отрываю...
Я протянул Слижикову руку, он вяло пожал.
— Зовут-то как?
— Сашком,— сказал он тихо.
Выйдя из помещения, мы двинулись друг за другом по узкой траншее, прорытой в снегу,— впереди лейтенант, за ним я, замыкающий — Слижиков. Чем дальше от казармы, тем выше становились валы отброшенного по бокам снега, тем глубже траншея. Лейтенант то и дело вставал на носки и, вытягивая шею, крутил головой, как суслик у норы, осматривал снежные покровы справа и слева.
По дороге с песней, печатая шаг, прошли строем солдаты. Видны были лишь колышащиеся лопаты и метлы. Да песня гремела на всю округу:
Так пусть же Красная
сжимает властно
свой штык мозолистой рукой,
и все должны мы
неудержимо
идти в последний смертный бой!
Внезапно из узкой глубокой траншеи мы вышли на просторную площадку, целую площадь, очищенную от снега. Белое открытое пространство, белая гладкая дорога и впереди, прямо перед нами — бурый фасад приземистого, поражающего своей необычайной тяжестью здания. Огромные стальные ворота, а их было двое — симметрично центральной опорной колонне, массивной и толстой, как ножка боровика,— вздымались до самой кровли, в них свободно могли разминуться два нагруженных с верхом самосвала. Торцевые балки перекрытия, покатая крыша на две стороны под метровым слоем снега, могучие шарниры и запоры ворот — все было такой прочности и такой мощи, что казалось принадлежиостью не склада, а крепости. Красновато-бурый цвет зданию придавал сурик, потемневший от солнца, ветра и дождей. В левом полотне ворот имелась дверца для прохода — как бронированная плита.