Хранитель Времени
Шрифт:
Геенна Люс была красивой звездой с большой массой, белой, яркой и горячей. Я упивался ее красотой. Почему звезды? Почему все так, а не иначе? Почему мы дышим, почему впитываем горе, радость, жалость и боль? Почему…
Ты доказал свою теорему, мой пилот, но по-прежнему задаешь эти вопросы.
Божественный голос Тверди звучал у меня в голове – а я-то наделся, что никогда больше его не услышу. Она напророчила, что я вернусь к Ней – и я вернулся.
Звезды есть для того, чтобы мы любовались их красотой. А мы существуем для
Я вспомнил, как Твердь любит игры и загадки, и передал Ей мысленно:
– Ты на любой вопрос можешь ответить столь же просто?
Именно для этого я здесь.
– Ну что ж, в вопросах у меня недостатка нет. Где Бардо? Если Ты могла остановить бой, когда хотела, почему Ты позволила ему умереть? Умер ли он? Известно ли Тебе об этом? Нет! Не отвечай мне… так. Я не хочу слышать Твой голос внутри. Хочу сохранить неприкосновенность моих мыслей.
На самом деле человек вовсе не стремится к неприкосновенности.
После паузы у меня в кабине появилось изображение Тихо с его моржовыми брылями и свирепой ухмылкой. Он был так близко, что я мог погрузить руку в когерентные световые волны, образующие его заросшее щетиной лицо. Он заговорил, и моего слуха коснулись настоящие звуковые волны:
– Предпочитаешь говорить с человеком? Ладно, поговорим так.
– Где Соли и все остальные пилоты? Чем закончился бой?
Тихо провел языком по желтым зубам и сказал:
– Ты залетел далеко – ни один пилот не залетал дальше. Остальные еще прокладывают ходы через мультиплекс. Только ты доказал свою теорему, и только тебе будет открыт секрет. Направь свои телескопы на скопление астероидов в двенадцати градусах над плоскостью эклиптики.
Я навел телескопы согласно его (Ее) указаниям. В миллиарде миль от Геенны Люс плавало большое облако астероидов, камней и пыли. Некоторые из камней были огромны, изрыты кратерами и красны от железа и силикатов; другие имели более темную, бурую окраску и были, видимо, богаты углеродом и водой. Поначалу я не понял, зачем Твердь велела мне обратить внимание на это кладбище распыленной материи. Затем корабельный компьютер проанализировал содержание углерода, водорода, кислорода и азота в одном из мелких астероидов, и у меня свело желудок. У меня возникло крайне нехорошее предчувствие – впрочем, это не то слово; я понял, что в космологическом смысле здесь что-то очень неправильно.
– Когда-то это была единственная планета Геенны, – сказал Тихо, – чья масса была вдвое больше, чем у Ледопада. Теперь она сопровождает Геенну в раздробленном виде. Это сделали люди. Человеческий рой разнес планету на куски.
Мне не верилось, что Она могла пустить людей в свой мозг и позволить им разрушать планеты. Потом я вспомнил о деградировавших представителях человечества, которых встретил во время первого путешествия в Твердь, и уверенности у меня поубавилось.
– Сколько их, этих людей? – спросил я. – И где они?
– Наведи телескоп на длинный, в форме полумесяца астероид. Видишь? Видишь, как они блестят? Корабли у них из алмазного волокна, как и твой.
Я посмотрел в телескоп и с ужасом увидел множество искусственных миров. Каждый
Я поделился этими мыслями с Тихо, и он так заржал, что слюна побежала изо рта, а потом сказал:
– Ты сам знаешь, что твоя первая гипотеза ошибочна. Почему же ты не хочешь рассмотреть вторую? Ты должен знать, откуда взялись эти люди.
– Я не знаю. Скажи мне.
– Подумай, Мэллори.
Я почесал бороду.
– Сколько времени им понадобилось, чтобы разрушить планету?
Тихо улыбнулся – насмешливо, снисходительно.
– Ты можешь вычислить, когда они здесь появились, по времени, за которое население одного из их миров удваивается. Рост происходит по экспоненте – математик должен уметь вычислять такие вещи.
У меня разболелась голова, и я надавил кулаком на глаз и крыло носа. Я не понимал, почему Тихо меня дразнит.
– И каково же время воспроизводства? Сколько лет на это уходит?
– Сколько дней, ты хочешь сказать?
– Дней?!
– Человеческий рой размножается быстро, пилот. Первый мир пришел сюда из Экстра десять лет назад.
– Десять лет!
– Они заблудились и испытывали нужду.
– Десять лет!
– Показать тебе, на что способен человек, когда он испытывает нужду в размножении? Ты в самом деле хочешь увидеть, как взорвется звезда?
– Зачем? – прошептал я. – Зачем им взрывать свое солнце? Возможно ли это?
Я ненадолго закрыл глаза, чтобы увидеть внутренним зрением образ, переданный мне телескопом: пыль, камни и десять тысяч искусственных миров. Так сколько же человек живет в каждом из них?
– Мэллори, – позвал голос. – Послушай, Мэллори.
Я зажал руками уши и крикнул:
– Нет! У мертвых нет языка, и говорить они не могут.
Я не хотел слушать, не хотел открывать глаза. Не хотел слышать этот сладостный голос и смотреть на прекрасное безглазое лицо, которое Твердь достала из моей памяти.
– Ах, Мэллори, Мэллори!
Не в силах больше терпеть, я открыл глаза и посмотрел на Катарину. Она парила передо мной в своем белом скраерском платье, сама белая, как мрамор, с кромешно-черными дырами на месте глаз, и улыбалась.
– Это предначертано давным-давно. Что есть, то было.
Мне хотелось сжать ее в объятиях и поцеловать в полные красные губы, но я сказал себе, что это всего лишь свет, память и бесстрастные слова. Я пообещал себе не касаться ее. Что бы ни случилось, я не отниму руки от лица.