Хранитель Времени
Шрифт:
– Шесть тысяч?! Шутить изволите!
– Выпейте еще кофе. – Он наполнил мою кружку. – Да, цены у меня высокие, потому что я тот, кто я есть. Спросите любого резчика и расщепителя на этой улице – они вам скажут, кто здесь лучший. Знаете ли вы, что я был в подмастерьях у Рейнера? У резчика, который изваял Гошевана?
Он, разумеется, лгал. Я навел справки в городском архиве перед тем, как выбрать резчика. Мастер, довольно пожилой на вид, в действительности был молод, слишком молод, чтобы служить в подмастерьях у Рейнера. В Невернес он прибыл мальчиком после гибели своей планеты, Алесара, в одной из тех оголтелых религиозных войн, что приводят иногда к уничтожению
– Шесть тысяч дисков! – повторил я. – Куда столько? Это просто неприлично.
– Я не стану оказывать вам услуги, если вы будете оскорблять меня, пилот.
– Мы заплатим вам тысячу дисков.
– Этого мало.
– Две тысячи.
Он потряс головой, цокая языком.
– Такие деньги взял бы с вас Альварес или Поливик – да любой из второстепенных резчиков. Вот к ним и обращайтесь.
– Хорошо – три тысячи.
– Не люблю сумм, содержащих цифру «три», – такое уж у меня суеверие.
– Четыре тысячи. – Зря я не уговорил Бардо пойти со мной. Мне редко приходилось иметь дело с деньгами, а он всю жизнь спорил о стоимости земельных наделов и торговался со шлюхами.
– За такую цену я берусь изваять четверых.
– Ну, тогда пять. Пять тысяч!
– Нет, пилот. Нет, нет.
Я стукнул по столу так, что кружка подскочила и кофе перелился через край.
– Вы могли бы сделать свою работу и за три. Разве наш поиск для вас ничего не значит?
– Ровным счетом ничего.
– Больше пяти тысяч я заплатить не могу. – Я был уверен, что Бардо, будь он со мной, нипочем бы не согласился на шесть тысяч, которые заломил Мехтар.
– Если у вас больше нет, дело ваше. Но вы никогда не узнаете, как это чудесно – носить алалойское тело, как хорошо быть сильным. – С этими словами он стиснул в руке свою пустую кружку, и она рассыпалась на куски, один из которых вонзился ему в ладонь. Мехтар поднял руку, чтобы я видел, и не спеша извлек окровавленный белый осколок. Из раны ритмичными толчками била кровь, и Мехтар сказал: – Артерию повредил. – Он закрыл глаза, мускулы поднятой руки затрепетали, и пульсирующая кровь потекла ровным потоком, который быстро превратился в тонкую струйку. Когда Мехтар открыл глаза, кровотечение остановилось. – Я дам вам не только силу, но и власть над вашим новым телом. Существуют гормоны, которые наполнят вашу половую систему спермой до отказа, и нейропередаточный раствор, снимающий необходимость в сне. Есть и более практическое предложение: небольшое расщепление запрограммирует ваши ткани на выработку гликопептидов, которые не дадут вам замерзнуть в пути. Я, Мехтар Констанцио Хаджиме, могу все это сделать. И возьму за это шесть тысяч сто городских дисков.
– Шесть тысяч сто?
Он указал на осколки, раскиданные по столу.
– Включая стоимость рекламы. Эти кружки делают на Фосторе – сами знаете, сколько они стоят.
Я снова стукнул кулаком в кожаной перчатке по столу, раздробив в пыль несколько осколков, и заявил:
– Вы грязный, алчный тубист.
Он уставился на меня, раздувая широкие ноздри.
– Вы называете меня тубистом. Да, я люблю себя побаловать – а почему бы и нет? Когда-то я служил своему Богу, но Он предал меня. – Он показал на
– Слишком много вещей. Вы вещист и тубист.
– Ну и что из этого? Некоторые вещи обладают блеском и красотой, которые не вянут с годами. Поднимаясь утром, мы здороваемся со своими красивыми вещами, у каждой из которых есть свое место. Мы покупаем какойнибудь резной стул из ценного осколочника или даргинийское висячее гнездо и можем быть уверены, что эти вещи повысят и нашу ценность.
– Я в это не верю.
– Однако это правда, – улыбнулся он. – Имея много вещей, мы можем обменять их на другие, еще красивее, еще дороже, обладающие вполне реальной ценностью – ведь может настать такой день, когда ими придется пожертвовать, чтобы спасти самое драгоценное, что у нас есть: нашу жизнь.
– Вечно жить все равно нельзя, – сказал я, глядя на серебристое висячее гнездо, мерцающее в своем футляре, и думая о тысячах даргиннийских нимф, погибших, когда их гнездо похитили. – По-моему, вы чересчур высоко себя цените.
– Делать нечего, пилот: я – это тело, которое сейчас на мне, и больше ничего. Разве может что-нибудь для меня быть дороже? Шесть тысяч сто городских дисков – сумма солидная, но никакие деньги, если они затрачены ради сохранности вашего священного тела, не будут лишними. Уверяю вас.
В конце концов я заплатил столько, сколько он требовал. Я чувствовал себя скверно уже потому, что заключал денежную сделку – торговаться было еще омерзительнее. Бардо, когда я сообщил ему подробности, пришел в ужас.
– Да тебя просто ограбили, ей-богу! Надо было мне и правда пойти с тобой. А Хранитель Времени что сказал? Он ведь прижимистый старый волк… он еще не знает, да?
– И не узнает, если мастер-казначей ему не скажет.
– Тогда ладно. А скажи… по-твоему, на этого Мехтара Хаджиме можно положиться?
Можно ли? Как можно положиться на человека, который покупает контрабандные шкуры шегшеев, содранные с еще недавно живых существ?
– Я доверяю его жадности, – сказал я. – Он сделает то, за что ему заплачено, в надежде, что наши друзья потом тоже к нему придут.
Четыре дня спустя я первым лег под лазер Мехтара. Я удивился, узнав, что алалой на самом деле очень мало чем отличается от современного человека – но эти небольшие отличия, к несчастью, охватывают все части тела. Мехтар переделывал меня изнутри и снаружи, не пропуская ничего. Начал он со скелета, наращивая и укрепляя все сто восемьдесят его костей. Во время этого процесса, который длился пару десятидневок, мне было больнее всего. Мехтар, насвистывая и рассказывая мне глупые анекдоты, вскрывал кожу, мускулы и вгрызался в губчатую внутренность кости, а я сжимал челюсти и обливался потом. Резчик выкладывал стенки новой костной тканью и укреплял места присоединения сухожилий.
– Кости причиняют самую сильную боль, – говорил он, шевеля ноздрями и сверля мою берцовую кость. – Но это ненадолго.
Несколько раз моя блокировка отказывала, и Мехтар вынужден был погружать меня в бессознательное состояние. Я подозревал, что он пользуется этим, чтобы вводить в мой организм колонии нелегальных запрограммированных бактерий. Бактерии – впрочем, я так и не смог этого доказать – проникали в мои кости так глубоко, как никогда не проникли бы сверла Мехтара. Одни из них внедрялись в самый костяк, другие плели паутину коллагенов и минеральных кристаллов, делая новую кость более прочной на разрыв, чем сталь. Однажды, когда я намекнул на свой страх перед подобной технологией, Мехтар рассмеялся и сказал: