Шрифт:
Когда завоёвывается свобода слова, свобода мысли кончается.
Гриневич был слишком задумчив, чтобы обращать внимание на редких вечерних прохожих, поэтому его банально застали, можно сказать, врасплох. Его элементарно перехватили в каких-нибудь тридцати метрах от родного, плохо освещённого подъезда.
Это были дети ночи, такие стараются избегать ярких источников света, и в особенности — людных мест.
Гриневич понял почти всё, когда едва не натолкнулся
— Стоп-кадр, папаша, — угрюмо сказал тот, что теперь был в центре. — Приехали…
Гриневич близоруко сощурил глаза, вглядываясь, но в темноте ему плохо помогали даже очки.
— Вот, видишь, папаша, — почти с сочувствием продолжил центровой. — Глаза совсем плохие. Два серьёзных инфаркта. Язва не долечена. Гипертония временами донимает. А если ещё мы чего-нибудь добавим… Жизнь коротка, особенно у старика.
Гриневичу понравилось вступление, хотя его огорчило, что в мафию уже идут не только сильные, но и умные.
— Вы пришли по мою Душу? — прямо спросил он.
Ему почему-то было почти не страшно. Он успел устать от всех своих хронических болезней, его еще держали на плаву не столько любовь к самой Жизни, сколько укоренившаяся привычка жить, и чувство не до конца выполненного перед ней природного долга. А Смерть в любом её проявлении была бы для него уже в какой-то степени даже облегчением.
— Душа принадлежит Богу, — назидательно сказал всё тот же. — Её невозможно отнять, но можно на неё должным образом повлиять путём соответствующего воздействия на тело…
— Послушайте, вы! — сказал Гриневич резко, справившись наконец с неотступно преследовавшей его в последнее время одышкой. — Я догадываюсь, кто вас прислал и зачем, поэтому отрабатывайте свой кровавый хлеб! И, пожалуйста, без длительных вступлений!
— Не так быстро, папаша, — сказал тёмный, запакованный в явно натуральную дорогостоящую кожу. — И не так просто… Хочешь стать очередным великомучеником? Чтобы над твоим бездыханным телом единомышленники ещё больше сплотились и поклялись? Нет, нам это не подходит. Раньше это было допустимо, но не теперь. Теперь мы имеем укоренившийся бизнес, и нам вовсе не нужно, чтобы нас вместе начали рубить под корень в назидание другим! Нам гораздо выгоднее твоё собственноручное и публичное признание своих политических ошибок. Ты слишком известен, и слишком популярен, чтобы с тобой обращаться как с каким-то зажравшимся и зарвавшимся нуворишем. В большой политике нужные слова иногда сильнее и убедительнее пуль.
— А если?..
— ЕСЛИ исключается, профессор. У старого человека слишком много родственников в виде детей, внуков в правнуков, чтобы существовала какая-то альтернатива.
— Подонки! — гневно сказал Гриневич, сжимая слабые кулаки. — Вам уже мало просто убивать неугодных!
— Утешься, папаша, — насмешливо сказал тёмный. — Мир унаследуют кроткие, как хорошо сказано в Писании. После того, как им хорошенько насладятся
— … Я не помешаю?..
Гриневич неохотно обернулся на голос, абсолютно уверенный в том, что четвёртый посторонний появился здесь по заранее разработанному кем-то сценарию.
— Пятого не возьмёте в компанию? — скромно и чуть насмешливо попросился мужчина, тоже плохо видимый на тёмном фоне позднего вечера, и в его голосе появилось нечто такое, отчего Гриневич почувствовал себя чуть сильнее.
Нет, это был не ещё один враг; этот был из его лагеря, но один — не воин против троих, скорее всего, вооружённых.
— Улица иногда полна неожиданностей, — тоже чуть насмешливо сказал тёмный в центре троицы, совершенно не растерявшись. — Случайный прохожий, ступай себе с миром…
— А я уже пришёл! — сказал мужчина вызывающе. — К нему… — он положил руку на плечо Гриневичу.
— Мы пришли к нему чуть раньше… — сказал тёмный с растущей угрозой в голосе — зло всегда испытывает определённый дефицит времени. — И делить его на две части с кем-то ещё не намерены…
Он демонстративно посмотрел налево и направо, и это выглядело молчаливой командой его напарникам.
Мужчина — заступник ощутимо надавил Гриневичу на костлявое плечо, оттесняя его самого на второй план, и сделал шаг вперёд, закрывая старика своим телом.
— Всё! — сказал он с лёгкой, но обидной издёвкой в голосе. — Аут, ребята! Да будет вам известно, что позёрство слишком часто становится причиной разгромного поражения. Мир унаследуют молчаливые. Раньше, чем выдохнутся болтливые…
— Будут лишние жертвы, — проговорил тёмный угрюмо. — Видит Бог, мы этого не хотели…
— Я тоже ярый противник лишних жертв, — примирительно сказал мужчина совершенно спокойным голосом. — А посему предлагаю всем нам разойтись с миром.
— Прохожий, не обессудь, мы тебя предупреждали… — тёмный поднял правую руку и сделал быстрый выпад.
…Перед глазами Гриневича сверкнула короткая молния; тёмный в кожаном, обсыпавшись трескучими искрами, отлетел на несколько метров и плашмя упал на землю. Его напарники выхватили пистолеты.
— Тихо, ребята! Тихо! — просительным тоном сказал мужчина, выставив вперёд безоружные руки. — Я же говорил вам, что возможны нежелательные жертвы. Поднимите его…
Тёмные и молчаливые, пятясь, подошли к упавшему, который уже сам пытался сесть.
— Не глупите, ребята, — сказал мужчина миролюбиво. — Не суетитесь… И советую вам не стрелять — ваши пули отразятся в вас же. Если вы в сплошных бронежилетах, можете попробовать, но сначала я вам кое-что продемонстрирую сам…
Мужчина неуловимо быстро сунул руку в карман своей куртки, что-то достал из него и бросил перед собой на землю.
…Гриневич увидел голубой ярко светящийся шарик, который, повертевшись в траве, подпрыгнул вверх на метр, и стрельнул в сторону оставшихся пока невредимыми бандитов двумя голубыми, совершенно бесшумными молниями.
Те мгновенно оцепенели, будто получили парализующий удар током.
— Ну вот, теперь поговорим, — сказал мужчина. — Без эксцессов… Почти на равных…