Хранители границы
Шрифт:
Голевой рисунок снова проявился, у него оставалось девять-десять секунд, чтобы нагнать все зря потраченное время. Джамил выбрал сильнейшую «хорошую» моду на своем участке и самую пустую «плохую», вычислил скорость, которая их соединяла, и побежал.
Он не осмелился оборачиваться на свои ворота; не хотел нарушать свою сосредоточенность. Волна расступалась у него под ногами, напоминая не так земной отлив, как океан, утягиваемый в небо пролетающей черной дырой. Город старательно изображал тень, которую отбрасывало бы его тело, и тень сжималась перед его ногами — позади росла
Объявили приговор: «Пятьдесят и одна десятая».
Воздух заполнился триумфальными криками — Езекиль громче всех, как обычно. Джамил упал на колени, смеясь. Это было удивительное чувство, хотя и знакомое: ему было, и одновременно не было обидно. Будь он совсем безразличен к исходу игры, он не получал бы от нее удовольствия, но принимать близко к сердцу каждое поражение — или каждую победу — испортило бы игру гораздо сильнее. Он почти что видел себя идущим по канату, управляющим собственными эмоциями так же тщательно, как своими действиями в игре.
Он улегся на траву, чтобы перевести дух перед продолжением матча. Тыльная сторона микросолнца, кружащегося вокруг Лапласа, была закрыта камнем, но свет отражался в небо от земли под ним, пересекал 100.000 километров три-тороидальной вселенной и слабо освещал ночную сторону планеты. Хотя только ее краешек был освещен напрямую, Джамил мог различить в зените первичный образ всего диска противоположного полушария: все континенты и океаны, лежащие, по более короткому пути, примерно в 12.000 километров под ним. Другие ракурсы в решетке изображений, разбросанных по небу, открывались под различными углами и захватывали большие дуги дневной стороны. Единственная вещь, которую нельзя было найти среди этих изображений, хотя бы и с телескопом, это свой город. Топология этой вселенной позволяла наблюдателю посмотреть на собственный затылок, но не на собственное отражение.
Команда Джамила проиграла, три-ноль. Он добрался, пошатываясь, до фонтанов на краю поля и утолил жажду, потрясенный удовольствием от этого простого действия. Просто быть живым казалось восхитительным, но от этого ощущения все на свете выглядело возможным. Он снова вошел в ритм, вошел в фазу, и намеревался наслаждаться этим, сколько возможно.
Он догнал остальных, направлявшихся вниз, к реке. Езекиль обхватил его за шею и засмеялся:
— Не повезло, Спящая Красавица! Ты выбрал плохое время, чтобы проснуться. С Маржит мы непобедимы.
Джамил выскользнул из объятий:
— Не стану спорить, — он огляделся, — кстати о…
Пенина ответила:
— Ушла домой. Она только играет. Никакого фривольного общения после матча.
Чусэк добавил:
— Или в любое другое время.
Пенина многозначительно посмотрела на Джамила: Чусэк явно потерпел там неудачу.
Джамил задумался над услышанным, пытаясь понять, что его в этом задело. На поле она не показалась ему холодной и высокомерной. Только до неприличия хорошим игроком.
Он запросил город, но она не опубликовала никакой информации, кроме имени. Никто не ожидал — и не хотел — услышать больше, чем ничтожную часть биографии другого
Добрались до берега реки. Джамил стянул рубашку через голову.
— Так что она? Должна же она была рассказать вам хоть что-то.
Езекиль ответил:
— Только, что она научилась играть очень давно. Она не сказала, где или когда. Прибыла в Нетер в конце прошлого года, вырастила дом на южной окраине. Никто ее практически не видит. Неизвестно, что она изучает.
Джамил пожал плечами и вошел в воду:
— А, ладно. Это будет цель, достойная борьбы, — Пенина рассмеялась и шутливо брызнула на него водой. Он оправдался, — Я имею в виду, выиграть у нее.
Чусок сказал кисло:
— Когда ты объявился, я думал, ты будешь нашим секретным оружием. Единственный игрок, которого она не знает сверху донизу.
— Я рад, что ты не сказал мне этого заранее. Я бы развернулся и сбежал прямо обратно в гибернацию.
— Я знаю. Потому мы и молчали, — Чусэк улыбнулся, — С возвращением.
Пенина сказала:
— Да, с возвращением, Джамил.
Солнце сверкало на поверхности реки. У Джамила болело все тело, но прохладная вода была идеальным для него местом. При желании, он мог возвести перегородку в сознании на том месте, где сейчас находился, и никогда не опускаться ниже этого уровня. Некоторые люди так делали, и ничего с виду не теряли. Разница была преувеличена: никто в здравом уме не загонял себе полжизни иголки под кожу, чтобы потом перестать и наслаждаться улучшением. Езекиль проживал каждый день со счастливой восторженностью пятилетнего ребенка. Джамила это иногда раздражало, но, если подумать, любой характер будет кого-нибудь раздражать. Его собственные периоды бессмысленной мрачности тоже не благодетельствовали его друзей.
Чусэк сказал:
— Я пригласил всех поесть у меня дома сегодня. Ты придешь?
Джамил подумал и покачал головой. Он еще не был готов. Он не мог форсировать свое возвращение в повседневность, это не ускоряло его восстановление, а только отбрасывало назад.
Чусэк выглядел расстроенным, но ничего не мог поделать. Джамил пообещал ему:
— В следующий раз, окей?
Езекиль вздохнул:
— Ну что нам с тобой делать? Ты хуже, чем Маржит! — Джамил попятился, но было поздно. Езекиль настиг его двумя непринужденными шагами, нагнулся и поднял его за талию, легко взвалил на плечо, а затем забросил его вглубь реки.
Джамил проснулся от запаха горящего дерева. В комнате еще стояли ночные серые тени, но когда он приподнялся на локте, и окно послушно стало прозрачным — город был отчетливо виден в предутреннем свете.
Он оделся и вышел из дома, удивившись прохладе росы под его ногами. Никто больше, кажется, не поднялся на его улице. Не заметили запах, или заранее знали? Он завернул за угол и увидел поднимающийся столб сажи, чуть подсвеченный снизу красным. Пламя и развалины еще не были видны, но он уже знал, чей это дом.