Хранители
Шрифт:
Наконец начало сереть и оба войска разбили лагерь.
После обычной переклички, установившей нехватку примерно одной двадцатой части бойцов (обычное дело), возведения палаток главнокомандующих и командиров, солдатам дали добро на отдыхать. Завтра предстоял трудный день.
Как и было обещано, в центр одного и второго лагеря выкатили несколько бочонков, от которых распространялся ни с чем не сравнимый аромат сивушных масел.
Блестящими глазами, воины следили, как рядом с первыми появились бочки побольше, доверху заполненные маринованными местными огурчиками.
Из лагеря союзников доносились похожие крики и чавканье.
Примерно после часа отдельных возлияний, бойцы союзных армий начали постепенно подтягиваться друг к другу. Одна из бочек покатилась в сторону другого лагеря «от нашего стола, вашему». В ответ оттуда прикатили другую. То с одной, то с другой стороны слышались тосты за здравие их милостей барона Куллрасса и графа Паверлесса, да не заржавеют латы одного и всегда будет тверд как камень… у другого. Потом пошли: «Смерть лесным уродам!» «За успех компании!» И, наконец, привычное: «А ты меня уважаешь?»
Ассимиляция армий шла полным ходом.
Друзья не принимали участия в общем празднестве. Единственно, что они сделали, это перехватили из бочек с закуской, немного утолив бурчащие желудки.
– Давай сбежим. Сейчас!
– предложил Эйсай, – пока все пьяные.
– А как поймают? За дезертирство во все времена наказание было одно. Нам чудом удалось избежать казни, лучше не испытывать судьбу.
– Ты меня удивляешь, Винклер. Раньше ты с головой кидался в авантюры, не думая о последствиях. И заметь, всегда выигрывал.
– Раньше мне нечего было терять. У меня не было прошлого, настоящего, будущего. Я не отвечал ни за кого, кроме себя самого. Теперь все изменилось.
Кипучая натура Эйсая не выносила бездействия.
– Так что? Предлагаешь ждать?..
В этот момент с возгласом: «Вот вы где!» - на них кто-то налетел.
Раскрасневшийся и, видимо, поправивший здоровье местный лекарь Филипп Бальмон свалился к ногам друзей. Куцая бородка гордо торчала, напоминая штандарт победителя или знаменитый орган графа. Старик в одной руке сжимал тяжеловатый для него меч, а другая не отпускала полуторалитровую глиняную кружку. Жидкость едва покрывала дно.
– В-выпейте со мной, д-друзья! – алхимик сфокусировал на них мутные глаза, и тут же вздернув меч над головой, что есть духу, заорал: «Врагу не сдается наш гордый народ!» - икание прервало песню, но не убавило боевого духа воителю. – Смерть лесным уродам! – рявкнул он и тут же с сожалением добавил.
– Жаль женщин их насиловать нельзя.
– Что за лесные уроды? – Рип поддержал готового упасть алхимика.
– Страшные и вонючие. Я как-то видел одного, чуть не вырвал. Жуть! Они живут в лесу и питаются всякой гадостью. Мох, там, листья, червяки. Тьфу! – старик попытался сплюнуть, но с трудом, не без помощи Рипа, удержал равновесие. – И ведь сколько раз им говорили: живите по-человечески, стройте дома, города, перестаньте жуков есть. Так нет же, нравится им, видите ли. Если каждый начнет делать, что нравится,
– Погоди, - прервал его Эйсай. – За это вы их ненавидите? Что они живут в лесу и едят не то, что вы?
– Тебе мало! Сказано, уроды! На нас не похожи, а землю нашу топчут. Отцы и деды ее, понимаешь, потом-кровью, а они… барон предлагал им: отдайте все сокровища, платите налоги… так нет. А зачем, я вас спрашиваю, дикарям сокровища. Что они делать с ними будут?
– А вы, конечно, найдете, куда пристроить?
– А то! А еще говорят, - голос астролога понизился до шепота, - где-то в лесу у них есть самый главный храм и там святыня. Что это, никто не знает, но мы ее отвоюем.
– А если это какая-нибудь безделица? Скажем, кусок камня, или деревянная статуя их бога?
– А нечего деревяшкам поклоняться. Взяли моду! И, как это ненужная. Им нужно, значит и нам нужна!
– Зачем?
– Чтоб была! Этих дикарей давно следовало приструнить, а то распустились! Еще и нагло заявляют - Мера их планета. Вот вам! – старик неловко скрутил фигуру из трех пальцев и, пристрастно осмотрев сие произведение, ткнул им в темноту.
– Из речи барона, мы поняли, ваши дикари жили на планете еще до колонистов.
Старик сначала приложился к кружке, а затем скосил подозрительный взгляд на Эйсая. Секунду он шатался, собираясь с мыслями, а затем родил из глубины души полное ненависти слово:
– П-предатель! – кружка была отброшена, обе худые руки вцепились в меч, и все это, шатаясь и запутываясь в собственных ногах, поплелось на нихонца.
По всей видимости, юноша невольно затронул больную тему.
Эйсаю не составило никакого труда увернуться от «нападения». Увлекаемый мечом, старик понесся в темноту. Вскоре оттуда послышался крик:
– Куда прешь, грязный куллрассовец!
В ответ раздалось что-то о происхождении матери графа Паверлесса, затем звук удара, затем еще и, наконец, лагерь огласил полный недоумения возглас:
– Наших бьют!
Кто кричал и к кому обращался неизвестно, но волшебные два слова произвели эффект разорвавшейся бомбы…
Утро. Стоны перепивших и громкие крики пострадавших во вчерашней потасовке.
Просыпающиеся люди, с трудом вспоминая вчерашнее, удивленно разглядывали порванную одежду, синяки и ссадины.
Наверное, единственные непьющие Рип с Эйсаем, помнили, как едва начавшаяся драка через время сама собой вновь переросла в коллективную попойку.
Со всех концов поляны, в надежде облегчить страдания, к опустевшим бочкам начали подтягиваться гвардейцы.
Мимо друзей, где-то потеряв свой меч и большую часть храбрости, пронесся Филипп Бальмон.
У бочек началось самое настоящее столпотворение.
– Стро-о-йся!! – предрассветную тишину разорвал крик командира.
Разочарованные солдаты поплелись выполнять приказ. Воины шатались, половина растеряла и не успела найти оружие, над армией стоял стойкий дух перегара.