Хроники Розмари
Шрифт:
– Оля? Привет, это я. Не переживай, все нормально. Никого не видел, ни с кем не встретился, в квартире никого нет, все ушли на фронт… Где я? В одной гостинице, за городом. Хочу отоспаться… Нет, пить не буду, и вообще, хватит разговаривать со мной таким тоном, я не маленький. Как дела? Все в порядке?.. Понятно… Ладно, я потом позвоню. Может, завтра что-нибудь прояснится.
Он отключил телефон и повернулся к Дине.
– Послушай, что-то мне не по себе здесь… Такая тишина, просто давит на мозги… Здесь врач хотя бы есть?
– Есть, но Татьяна сказала, что она куда-то уехала, отпросилась.
– Все понятно. Нет здесь никакого врача. Ты простужена, это ясно. Может, даже это – грипп. А грипп дает осложнения. Думаю, завтра тебя надо будет отвезти в Саратов. Ты сказала, что у тебя какое-то дело… Я могу тебе
– Мое дело теперь уже переместилось в Саратов, я ищу одного человека… Мне поручили…
– Вот и отлично. Я не любопытный, поэтому лишних вопросов задавать не буду. Так что… Постой, мы же с тобой не познакомились. Тебя как зовут-то?
– Дина.
– А меня Владимир. Владимир Чагин.
Дина закрыла глаза. Неужели она бредит и новая волна высокой температуры накрыла ее с головой и вызвала галлюцинации? Владимир Чагин! Тот самый Чагин, который проводил новогодние праздники в обществе прекрасной Розмари, своей невесты, и ее сестры Алевтины, которую на днях убили в Москве… Что он здесь делает? И как могло оказаться, что они встретились: человек, отправивший своей бывшей жене пятьдесят тысяч долларов вместе с драгоценной поздравительной открыткой, и она – случайно присвоившая себе его деньги? Неужели Татьяна, эта хитрая бестия, вызвала его из Москвы и теперь он разыгрывает из себя соседа по корпусу? И как ей теперь с ним себя вести? Продолжать делать вид, что она ничего не понимает и не подозревает, или же сразу отдать ему деньги, объяснив, каким образом они оказались у нее? Ведь стоит ей только вернуть деньги, как сразу все встанет на свои места: Чагин получит деньги обратно, а она с чистой совестью вернется в Москву. История будет закончена самым лучшим и справедливым образом.
Она вынырнула из забытья и увидела над собой перепуганное лицо Чагина. Ей показалось, что температура поднялась еще выше. Воображение нарисовало рождественскую картинку: Чагин стоит в обнимку с красавицей Розмари (представлялась кудрявая блондинка, почему-то в красном лыжном комбинезоне) и позирует невидимому фотографу… Владимир – высокий брюнет с бледным, красивым и нервным лицом, темными полными губами, почти черными глазами, крупным прямым носом и впалыми щеками.
– Послушай, мы так с тобой не договаривались! Ты чего это вздумала терять сознание? Я не врач, я не смогу спасти тебя в случае чего… Ты меня испугала!
– Я не знаю, что мне делать, – призналась Дина, чувствуя, что готова вот-вот заплакать. – Что ты от меня хочешь? Скажи сразу и прямо…
Она ждала его прямого ответа в надежде разобраться с деньгами раз и навсегда и как можно скорее.
– Я? Вообще-то я хотел с тобой выпить, если ты помнишь… Что еще я мог от тебя хотеть? Вообще-то у меня было еще одно желание, но ты слишком слаба для этого. Нет-нет, не подумай ничего такого… Я не собираюсь воспользоваться твоим беспомощным состоянием, хотя ты ужасно мне нравишься. Не для этого я преодолел столько километров…
Она ничего не понимала.
– Ну что, выпьешь? – Он протянул ей фляжку. – Это виски. От него утром не болит голова.
– Выпью.
Она сделала несколько маленьких глотков и зажмурилась – так защипало горло.
– Хочешь закусить? Тут у тебя лимон… Будешь?
Он отрезал кружок лимона, и Дина, надкусив его, застонала – холодный лимонный сок жег больное горло еще сильнее, чем теплое виски.
…Когда виски в фляжке закончилось, Чагин принес из своей комнаты новые запасы алкоголя: водку, коньяк… Дина, закусывая густо посыпанным сахаром лимоном и остатками принесенного днем Татьяной сладкого абрикосового пирога, пьянела быстро, словно летела куда-то, теплая и легкая изнутри. Чагин набирался спасительной крепкой влаги, не вставая с постели, и старался, как мог, ухаживать за больной. После каждого глотка коньяку он спрашивал ее, как она себя чувствует, и почти всегда получал неизменный ответ: отлично. Все проблемы отступили, стало легко, тепло и спокойно на душе. Даже Чагина она перестала бояться – Дина уже не сомневалась, что он понятия не имеет, с кем пьет, кому собирается излить душу. И что его появление здесь и их удивительная встреча – всего лишь случай, поразительное совпадение.
– Тебе не кажется, что мы с тобой похожи на попутчиков? Словно это не комната, а купе? Нас двое, и мы напились до такого состояния,
Дина вспомнила, как однажды в астраханском поезде, несколько лет тому назад, она ехала в купе с одной девчонкой, возвращавшейся в Москву из деревни, и та без всякого алкоголя, под стук колес и дребезжанье стаканов из-под чая, рассказывала, как ее лишали невинности… Девчонку звали Тамарой, на ней был светло-зеленый открытый сарафан, а голая шея была обвита несколькими слоями разноцветных бус. Длинные стеклянные серьги, по форме напоминающие связку фруктов (нанизанные на нитку груши и виноград), свисали почти до плеч, а русые волнистые волосы струились по обнаженной, розовой от загара спине до самой талии. Чистое и открытое русское лицо Тамары было влажным от пота, когда она останавливалась на деталях, – оказалось, что ее, пьяненькую, поимели на сеновале двое ее двоюродных братьев… Дина же, поддавшись настроению, рассказала, как она впервые переспала со своим женихом. Утром же на московском вокзале Дина и ее соседка по купе расстались, даже не перекинувшись парой слов – разбежались в разные стороны, словно стыдясь ночных откровений.
– У тебя есть белый свитер? – вдруг спросил Чагин, беря руку Дины в свою.
– Белый свитер? Есть… Только зачем он тебе? Если тебе холодно, то разве не все равно, какого цвета свитер? – Дина еще что-то соображала, а потому принялась рассуждать на эту тему.
– Ты все равно не поймешь… Так есть или нет?
– Есть, вон, на стуле, под курткой…
Чагин встал и, покачиваясь на длинных ногах, подошел к стулу, вытянул из-под куртки свитер, принялся рассматривать его.
– Надень, – он бросил свитер в Дину.
– Да мне нормально, не холодно… Я же столько выпила…
– Прошу тебя, пожалуйста, надень… Мне так надо.
И Дина сразу же увидела другую картинку пятилетней давности: Чагин и его прекрасная Розмари стоят на залитой солнечным светом лесной снежной опушке, и на ней – белый свитер.
Она подчинилась, надела свитер – уж слишком велико было искушение услышать историю любви от главного персонажа этой романтичной истории (и почему только она из огромного количества своих свитеров выбрала в дорогу именно белый свитер?).
– А теперь возьми в руки стакан… Вот так. Сиди и молча смотри на меня…
Чагин отошел к двери, прислонился к ней спиной, откинул голову и прикрыл глаза. В тот момент он был немного похож на безумца.
– Да, все было примерно так… Только вон на той кровати сидела ее сестра, полная дура, ее звали Алей. Она постоянно находилась рядом с нами, словно пасла свою сестрицу и боялась оставить нас вдвоем. Но эта пытка продолжалась не так уж и долго, мне пришлось сказать этой твари, чтобы она отползла и не мешала нам. Уже в первую ночь Розмари была моей. Сначала ломалась, ничего не хотела, но после шампанского… Ты не подумай, она тоже любила меня, во всяком случае, я так думал. Мы провели с ней здесь, вот в этой самой комнате, сумасшедшие дни, часы, минуты… Здесь каждая мелочь напоминает мне о ней, даже этот идиотский стеклянный графин, пожелтевший от времени. И занавески, и клетчатые шерстяные одеяла, и обитое плюшем желтое кресло. Вот ты сидишь сейчас передо мной, и я пытаюсь представить себе ее лицо, но у меня ничего не получается. Твой силуэт расплывается, но ее лица я не вижу. Не вижу! – вскричал он и нервным движением руки задернул занавеску. – И злюсь я вовсе не на это, а на то, что вообще приехал сюда, как идиот, чтобы реанимировать в себе нечто, что еще пять лет тому назад заполняло собой меня всего, полностью, я захлебывался своим чувством… Но мы же с тобой в купе, не так ли? И ты – моя попутчица. Хорошо, что ты молчишь и с пониманием смотришь на меня, я очень благодарен тебе за это. Сейчас я продолжу свой рассказ о своей романтической любви к провинциальной девушке Маше, которая для меня в тот момент была Розмари, и ты поймешь, как иногда глупы, чувствительны, беспомощны и наивны бывают мужчины… Не так давно я бы, пожалуй, устыдился своих чувств и всего того, что называют искренностью, открытостью, но сегодня мне кажется, что я повзрослел. А знаешь, – его лицо вдруг осветилось улыбкой сумасшедшего, – это замечательно, что ты болеешь! Ты болеешь, и я тоже болею. И так случилось, что мы приехали сюда, чтобы излечиться – каждый от своей болезни. Хотя… Подожди. Что это я говорю?