Хроники Розмари
Шрифт:
– Если тебе не трудно, продиктуй все еще раз. Мне кажется, я потеряла тот листок.
– Эх, ты, Маша-растеряша… Записывай.
«Это ты – Маша-растеряша, – подумала с досадой Дина. – Потеряла Чагина. А я постараюсь не потерять!»
Потом позвонил Шведов. Напросился на кофе. Они уже встречались, и Дина объявила ему о своем решении выступать в суде, защищая свое право на наследство, самой, лично.
– Все привыкли, что без адвоката – никуда. Но мое-то дело – правое. Есть завещание, вы сами мне его только
Но он упрямо гнул свою линию: мол, она не сможет от волнения и двух слов сказать.
– Но я и не собираюсь ничего говорить. Более того, я могу и вовсе не приходить в суд. И пусть все идет как идет.
Ей на самом деле в тот момент было все равно, чем закончится дело. Родственники генерала приезжали к ней, звонили в дверь, но она им не открыла. Сказала, что, если они не оставят ее в покое, она позовет милицию. Какие-то мужчина и женщина – вероятно, дети Эдуарда Сергеевича. Женщина, более эмоциональная, оскорбила Дину, обозвав ее шлюхой. Через дверь…
Шведов был маленький круглый еврей, с аккуратной смуглой лысиной и густой седой шевелюрой по ее краям. Маленькие розовые уши, крупный, напоминающий молодой баклажан, нос, выпуклые умные глаза и полные, со здоровым румянцем, щеки.
– Замерз, – признался он ей с порога. – Дина Евгеньевна, у вас заплаканный вид… Переживали? Думали о суде? Успокойтесь. Все это будет не скоро и не так болезненно, как вы думаете. Можете во всем положиться на меня.
Она сварила кофе, поставила перед нахальным, напористым адвокатом тарелку с бутербродами.
– Вы, я вижу, одна живете? Судя по обстановке, Эдуард Сергеевич достойно оплачивал ваш труд.
– Послушайте, что вы от меня хотите?
– Понимаете, когда вы наймете меня, мы сможем сделать официальный запрос в банк и выяснить с точностью до рубля, сколько денег находится на вкладах вашего покойного хозяина. Кроме того, у него, помимо квартиры, есть еще и дача, и дом в деревне. Неужели вам самой не хочется узнать, что именно вам досталось по наследству? Ведь его родные прикатили сюда, отлично зная, за что они борются.
– Скажите, Ефим Абрамович, а вы сами-то откуда знаете Эдуарда Сергеевича? Вероятно, он доверял вам, раз поручил вести его дела?
– Мы были знакомы с ним тридцать пять лет. Познакомились на службе, так случилось, что были общие дела, приятели…
– А что случилось в его семье, почему он не общался с ними и даже слышать ничего о них не хотел?
– Ему поставили ошибочный диагноз, представляете? Сказали, что он должен прожить не больше года. Он, как и всякий человек, испугался, стал готовиться к смерти. Рассказал об этом сыну и дочери, они живут в Томске. Сын приехал и сразу же завел разговор о квартире, сказал, что отец не должен быть эгоистом, должен подумать о своих детях и внуках. Ну и все в таком духе. Потом приехала дочь, и они уже вдвоем стали обрабатывать старика. И он выгнал их. Обоих. И сказал, что больше у него нет детей. Вот и вся, собственно,
Телефон, лежавший на столе, ожил. Дина схватила его:
– Слушаю?!
Это был Аникеев.
– Я через час вылетаю в Москву. С меня – шампанское! – кричал он в трубку. – Успокойся. Твою Григорьеву раскололи, как гнилой орех. Можешь печь пироги и встречать своего Чагина!
– Я вас обожаю!!! – закричала взволнованная Дина. – До встречи!!!
Она выключила телефон и посмотрела на адвоката победным взглядом.
– Ладно, ваша взяла. Я нанимаю вас, но условия обсудим позже. Скажу сразу – о процентах даже не мечтайте. Я не вчера родилась. А теперь – оставьте меня.
Шведов ушел, даже не поблагодарив за кофе, сказал, что будет ждать ее звонка.
…Они приехали встречать Чагина на его машине. За рулем сидела Ольга. Дина припала к стеклу, она от волнения почти не дышала. Был фиолетовый вечер, сыпал снег, на крыльцо изолятора вышел мужчина в меховой куртке и лисьей шапке и некоторое время стоял на ступенях, рассматривая машину, все еще не веря в свое освобождение… Первой вышла Ольга, помахала ему рукой.
– Ну? Что стоим? Холодно, между прочим…
Он медленно спускался со ступенек, глубоко вдыхая сладкий морозный воздух. Ольга обняла его, поцеловала, потрепала рукой по плечу, по щекам ее катились слезы.
– Садись… На заднее сиденье. – Она распахнула дверцу, и он сел. Сразу же почувствовал запах знакомых духов и зажмурился от удовольствия. Увидел совсем рядом влажные огромные глаза, нащупал в темноте маленькую горячую ладонь.
– Привет, – он обнял Дину и прижал к себе. – Даже и не думал уже, что когда-нибудь встречусь с тобой…
– Я ведь должна тебе пятьдесят тысяч долларов, ты что, забыл? – Она прижалась к нему и позволила себя поцеловать. – Как ты? Здоров?
– Нормально… Только проголодался.
– А я пироги испекла. С капустой, с яблоками. Оля, поедете с нами?
– Нет уж, – отозвалась счастливым голосом верная секретарша, – у меня дел полно. Вы уж сами… пироги ешьте. Думаю, вам есть о чем поговорить и без меня.
Она привезла их на Большую Пироговку.
Дина, сильно волнуясь, помогла Чагину раздеться, трясущимися руками сняла с его шеи шарф, повесила куртку.
– Я тебе ванну приготовлю, а ты чувствуй себя как дома, проходи.
Она вдруг подумала, что нарушила все данные самой себе клятвы – никогда не впускать в свою квартиру, а тем более в сердце, мужчину. Но это был Володя, и никакие клятвы, ничто на свете не смогло бы помешать ей любить его.
…Она собиралась уже выходить из ванной, как туда вошел Чагин. Без одежды. Он обнял ее:
– Скажи, что я должен сделать, как заслужить право быть с тобой? Я готов отсидеть в этой адской камере с уголовниками еще пятьсот лет, чтобы только знать, что ты ждешь меня…