Хроники Вортинга
Шрифт:
— Кто еще в доме? — крикнул Хум.
Мать покачала головой:
— Только Эйвен и Бисс.
— Отца нет в постели, — сказал он.
— Я заставила его… отказалась с ним спать, и он ушел в другую комнату, — ответила она. — Он сжег твои лодки, — добавила она. И вдруг поняв, что случилось, выкрикнула:
— Это ты устроил пожар! Ты сжег мой дом!
К тому времени он уже выводил ее из дверей. Оставив ее на улице, он кинулся обратно. Вике нес на руках Бисс.
— Где отец?! — выкрикнул Хум.
— Не видел! — откликнулся Вике.
Протиснувшись мимо него, Хум
— Спускайся, Хум! Его там нет! — крикнул Вике снизу. Хум подбежал к лестнице. Перила превратились в ярко-красные уголья.
— Выходи, пока не поздно! — Вике стоял у дверей. Крыльцо тоже горело.
— А внизу его нет?
— Будь он в доме, давно бы уже проснулся! — заорал Вике.
Значит, его так и не нашли. Он обязан быть здесь. Хум распахнул двери кабинета Нойока. Огонь ударил его в лицо, сжирая волосы, поджигая одежду. Но он даже не остановился, чтобы сбить пламя. Оставалась одна комната — та, которая когда-то принадлежала ему. Он пробился сквозь огненную стену и ударом ноги вышиб дверь. До этой комнаты пламя еще не добралось, но всю ее наполнял дым. Отец, заходясь от кашля, лежал на полу.
— Помоги мне, — выдавил он.
Хум схватил его за руку, попытался потащить к выходу, но Эйвен был слишком тяжел. Он взял его под руки и попробовал поднять.
— Вставай! — рявкнул он. — Я не могу тащить тебя!
Вставай и иди!
Эйвен наконец понял и, шатаясь, поднялся на ноги. Подхватив его, Хум как можно быстрее устремился к лестнице. Однако, когда они проходили мимо кабинета Ной-ока, Эйвен вдруг оттолкнул его.
— История! — воскликнул он. — Отец убьет меня, убьет!
Он распахнул дверь. Пергаменты уже сворачивались от жара. Хум попытался было удержать его, крича, что поздно, слишком поздно, но Эйвен одним ударом сбил его с ног и кинулся к рабочему столу. Хум поднялся как раз вовремя, чтобы увидеть, как языки пламени метнулись навстречу Эйвену, принимая его в объятия. Прижимая пергаменты к груди, Эйвен закричал.
— Прости меня! — кричал он. Он повернулся лицом к Хуму, застывшему на пороге. Вся его одежда занялась огнем, и в агонии он снова выкрикнул:
— Простите!
И упал на объятый жаром пол. Кто-то схватил Хума и потянул к лестнице. Чьи-то руки выволокли его из рушащегося дома. Хум уже ничего не понимал, перед глазами стоял образ отца, охваченного яростным пламенем. В руках его была сжата пачка горящих пергаментов, и сердце, открытое огнем, кричало: «Простите меня!»
Лэрд проснулся со щеками, мокрыми от слез. Отец прижимал его к себе, успокаивающе шепча:
— Все хорошо, Лэрд. Ничего не случилось, все хорошо. Увидев отца, Лэрд всхлипнул и что было сил прижался к нему:
— Мне снился ужасный сон!
— Да, но это ничего, ничего…
— Я видел отца… умирающего
— Это всего лишь сон, Лэрд.
Лэрд глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Оглядевшись вокруг, он заметил, что остальные мужчины также проснулись и с любопытством глядят в его сторону.
— Просто сон такой, — объяснил он им.
Но нет, это был не просто сон. Это случилось на самом деле, страшная, кошмарная история, когда остальные в конце концов отвернулись, Лэрд схватил руку отца, прижал ее к губам и прошептал:
— Папа, я так люблю тебя, я никогда не причиню тебе боль…
— Я знаю, — кивнул отец.
— Я серьезно, — произнес Лэрд.
— Я понимаю, А теперь спи. Тебе приснился страшный сон, но он уже закончился, и ты ничего плохого мне не сделал, что бы в твоем сне ни произошло.
Отвернувшись, отец укрылся одеялом, чтобы вновь заснуть.
Но для Лэрда это был не просто сон. Сновидение, которое послала ему Юстиция, было слишком отчетливо, чтобы с легкостью прогнать его, как обыкновенный ночной кошмар. Теперь Лэрд знал, что ощущаешь, когда умирает твой отец, знал, потому что именно он стал причиной его смерти. И тут, вновь проявив свои непревзойденные способности вторгаться в мысли, в особенности тогда, когда Лэрд меньше всего желал ее присутствия, Юстиция спросила:
«А до этого сна ты знал, что любишь отца?»
Лэрд резко ответил:
— Лучше умереть, чем видеть твои сны.
Вставая рано утром, на восходе, Лэрд чувствовал себя опустошенным. Кроме того, он ощущал стыд перед остальными мужчинами — вчера он распускал хвост перед ними, а ночью плакал, как дитя. Этим утром он был тих, говорил очень мало и с явной неохотой возглавил колонну, спиной чувствуя взгляды едущих позади.
С Язоном он вообще не обмолвился ни словом. Он держался рядом с отцом, когда надо, заговаривал с ним, но всячески старался избегать взгляда чисто-голубых глаз.
В полдень Лэрд и отец распрощались с последними попутчиками. Разговор с Язоном был неизбежен.
— Лэрд, — окликнул он.
Лэрд упорно смотрел на гриву лошади.
— Лэрд, я тоже это помню. Я просмотрел все эти сны задолго до того, как их увидел ты.
— Ты поступал по своей воле, — ответил Лэрд. — Я же этого никогда не просил.
— Мне было дано зрение. Если б у тебя оно было, ты что, всегда бы держал глаза закрытыми?
— Но у него и так есть зрение, — недоуменно пожал плечами отец.
— Поехали, пап, — сказал Лэрд.
Молча они проехали оставшиеся четыре дерева, добравшись до шалаша, который не так давно построили Язон и Лэрд, — казалось, это было вчера. А вот и самое последнее дерево: на стволе явственно белеет отметина, и можно браться за работу.
Но внезапно Лэрда охватил жуткий страх. Он не знал почему. Он вдруг остро почувствовал свою… незащищенность. Открытость. Он старался держаться поближе к отцу, следуя за ним, куда бы тот ни пошел. Он потащился за ним даже тогда, когда отец вернулся к дровням за новым топором, потому что прежний показался ему слишком легким и все время норовил вырываться из рук, стоило посильнее ударить по дереву.