Хрустальный лес
Шрифт:
Тоня с Илюшкой жалостливо смотрели на неё.
— Пусть едут? — тихо, чтобы не слышала мама, спросил Илюшка.
— Что ты! — возразила Тоня. — Контейнер долго будет идти, они с голоду подохнут.
— А мы им колбасы положим, воды нальём…
Пришёл грузчик, отпихнул кошку, которая как раз тащила последнего котёнка, захлопнул тумбочку стола.
— Ой, ой! — завопил Илюшка, будто это ему прищемили руку или ногу.
— Что тут у вас? — спросил Виктор Михеевич,
Тоня вытащила котят.
— Папа, возьмём их с собой в поезд? — попросила она. — В корзинке.
— Не знаю, — сказал он. — Кошек ведь не разрешают без ветеринарных справок возить.
— А ты выпиши, — посоветовал Илюшка. — Ты же ветеринар.
— Папа уволился, — возразила Тоня. — У него теперь печати нет.
В разговор вмешалась Раиса Фёдоровна:
— Не хватает ещё возни с кошачьим семейством! И так не знаешь, что брать, а что бросать… Правду говорят: переехать, что погореть…
Лицо у Виктора Михеевича стало виноватым.
— Видите, мама возражает, — развёл он руками.
Машина с контейнером ушла, оставшиеся чемоданы и баулы сгрудили в один угол.
— Тоня, подмети пол, — сказала Раиса Фёдоровна. — Нечего новым хозяевам наш сор оставлять.
Она присела на чемодан, обвела взглядом голые стены. Там, где стоял шкаф, буфет, где висели картины, обои выгорели меньше, и казалось, что вещи забыли свои тени.
— Как во сне, — всхлипнула Раиса Фёдоровна. — Вот чудится: проснусь, открою глаза — и всё на месте.
Тоня подметала пол, а Илюшка выхватывал из-под веника то шарик от детского бильярда, то пластмассового человечка из настольной игры «Футбол».
— Ну зачем тебе всякий хлам? — сердилась Тоня.
— Пригодится, — отвечал Илюшка, складывая находки в железную коробочку из-под леденцов. И вдруг упал на колени, закрыл что-то руками: — Постой, не мети!
— Что опять такое?
В пыльных нитках и лоскутках запутался пшеничный колос. Илюшка освободил его, сдул пыль. Колос ожил, зазолотился.
— Это же бабушкин колос, — упрекнул Илюшка сестру. — Метёт и не видит…
К Новому году, как раз когда Илюшке исполнилось семь лет, бабушка Ксеня прислала посылку. И там между пуховой шапочкой для Тони и свитером для Илюшки вдруг оказался колос. Все любовались им, папа сказал: «Вот какая пшеница растёт у нас на бывшей целине!» — а мама поставила колос в хрустальную вазу, приговаривая: «Прелесть какая! Хлебом пахнет…»
Тогда любовались, а теперь взяли и выбросили, и колос валяется, никому не нужный.
— Я его бабушке обратно отвезу, — сказал Илюшка, укладывая колос в коробку. — Вон тут сколько зёрен, пускай в землю посеет.
На
— Отметь меня! — попросил Илюшка сестру и плотно прислонился к косяку.
— А зачем? — спросила Тоня. — Дверь же не повезём.
— Дверь не обязательно, можно верёвочку.
— Ну, ты как пристанешь!
Тоня нашла длинную верёвочку, смерила на косяке рост Илюшки и завязала узелок.
— Ты точно мерила? — придирчиво спросил Илюшка. Ему очень хотелось поскорей вырасти, и поэтому он любил мериться.
— Точно… Теперь ты меня измерь.
— Погоди, чемодан подставлю.
Тонин узелок оказался далеко от Илюшкиного — она была девочка рослая.
— Тоня, что же ты!.. — крикнула мама. — Дометай скорей, новые хозяева подъехали!
Новая хозяйка, толстенькая старушка в очках, сразу обратила внимание на кошку, подозвала её, погладила.
— А у неё котята есть! — сказал Илюшка. — Вы их не выбрасывайте, ладно?
— Что мы, живодёры какие? — даже обиделась старушка. — Пускай живут. Так уж заведено: кошка — при доме, собака — при хозяине.
— Квартиру вам оставляем как игрушку, — говорила, вздыхая, Раиса Фёдоровна. — Всё я тут сама, своими руками… обои клеила, пол красила, лаком покрывала…
— Обои я не уважаю, — сказала старушка, оглядывая стены. — Обдерём, произведём побелку. И пол зелёный — к чему это? Охра — милое дело.
Раиса Фёдоровна хотела было что-то возразить, но промолчала: теперь она уже была здесь не хозяйка.
На вокзале было много провожающих: родственники Раисы Фёдоровны, сослуживцы Виктора Михеевича, Тонины подружки-одноклассницы.
— Голова кругом, — плакалась своей тёте Раиса Фёдоровна. — Никогда не думала, что он на такое решится. Всё этот Нурлан, дружок его. Письмо за письмом… Пишет — мать болеет. Так мы же её к себе взять могли.
— Что поделаешь! — утешала тётя. — Куда иголка, туда и нитка.
В папиной компании было веселее. Громко шутили, смеялись. Кто-то запел: «Едут новосёлы по земле целинной…» — и все подхватили.
— Старинная песня, — вздохнула пожилая проводница, стоявшая у ступеньки со свёрнутыми флажками. — Теперь уж её не поют. А бывало, перрон гудел: парней, девчат на целину провожали.
— Теперь целина — обыкновенное место, — вступил в разговор один из провожающих. — Так же люди живут, как и везде.
— То-то как везде, — возразила проводница. — Пока едешь, вагон насквозь просвищет, угля не напасёшься. В мае снег с дождём, а потом враз жара, пылища.