Хрустальный лес
Шрифт:
— Как получится…
— Скорей, скорей, ребята! — торопил папа, который уже успел спустить в шлюпку чемоданы.
— Ну, раз, два!
Он подхватил сначала Таиску, потом Валю и передал их стоявшему в шлюпке матросу. Алёша спрыгнул сам, да так, что шлюпка закачалась и девочки ойкнули.
На пароходе включили прожектор; широкий искристый столб лёг на воду, и по нему быстро-быстро помчалась шлюпка к берегу, туда, где, очерченная светлым кругом прожектора, стояла, протягивая к ним руки, бабушка Таисья…
Валя засыпала… В маленькой бабушкиной спальне приятно пахло мятой, в соседней комнате слышались приглушённые
Осторожно скрипнула дверь, и вошла бабушка Таисья. Она поправила на девочках одеяла, задёрнула поплотнее занавески, сквозь которые проскальзывал лунный свет, потом присела на табуретку между кроватями и чуть слышно прошептала:
— Спят мои внученьки, спят мои кровиночки, капельки мои махонькие…
И тут Таиска, которая, казалось, уже спала, неожиданно звонко спросила:
— Капельки амурские, да, бабушка?
— Ш-ш-ш… Валя-то спит… Амурские, амурские, какие же ещё?
Нет, Валя не спала. Она просто лежала с закрытыми глазами и снова видела перед собой лёгких, пляшущих на воде солнечных зайчиков. Они качались, играли…
Потом и сама Валя превратилась в зайчика и прыгнула на волну.
Волна подхватила её и стала качать тихо, бережно, ласково.
Вершины кедров
Гриша любил открывать по утрам ставни; так уж давно повелось, что открывал их только он. Если мальчик долго не просыпался, мать стряпала при огне, а ставни открывать всё равно не шла… Впрочем, такое случалось редко.
Вот и сегодня, едва полоски света протянулись из щёлочек в ставнях на одеяло, Гриша вскочил, всунул ноги в валенки, накинул шубейку и выбежал на крыльцо.
Утро было морозное; приятно хрустел под валенками ледок, а на завалинках мёрзлая земля была чёрная — стоял март и днём уже подтаивало.
Гриша распахнул ставни, и дом обрадованно глянул на восходящее солнце маленькими чистыми окнами. В сарайчике звенели, падая на дна подойника, струи молока — мать доила корову.
— Гришутка! — крикнула она из сарая. — Умывайся да завтракать! А то скоро дядя Семён зайдёт. Или, может, раздумал, не поедешь?
Скажет же такое: «Не поедешь!» Да Гриша всю неделю ждал этого воскресенья. Он ещё никогда не видел, как валят лес.
Подоив корову, мать собрала завтрак.
— Не спеши ты, ради бога, — говорила она, глядя, как Гриша, обжигаясь, хватает дымящуюся картошку. — Успеешь… Да смотри на деляне ворон не лови, а то угодишь под дерево, чего доброго…
С тех пор как погиб на сплаве отец, мать всегда очень тревожилась, когда Гриша уходил в тайгу или рыбачить. Вот уже десятый год ему пошёл, а она всё беспокоится, как о маленьком. Но сегодня можно было бы и не тревожиться: ведь Гриша ехал на лесосеку с дядей Семёном! Дядя Семён жил по соседству один в большой избе, которая осталась ему от родителей. Он служил в армии, был старшиной на сверхсрочной, а года три назад демобилизовался и стал работать мотопильщиком в колхозе. Семьи у него не было, и, может быть, поэтому он частенько приглашал к себе шустрого, любознательного Гришу. У дяди Семёна было интересно: он всегда что-нибудь мастерил. Все жители посёлка
Обедали и ужинали втроём — мама, дядя Семён и Гриша, и это тоже было необычно и хорошо…
В дверь постучали. Гриша рванулся от стола и торопливо стал одеваться. Намёрзшая дверь с шумом распахнулась, и на пороге появился дядя Семён. Он был в рабочей телогрейке и стёганых брюках, заправленных в валенки. И всё-таки выглядел он всегда как-то празднично, может, потому, что носил на шее красивый шерстяной шарф с зелёными разводами.
Высокий, ладный, загорелый, дядя Семён стоял, улыбаясь, на пороге, и вместе с бодрящим холодным воздухом в их низенький дом словно вошло что-то светлое, радостное.
— Готов, Григорий Петрович?
— Готов! — звонко отозвался Гриша.
— А мешок под шишки?
— Мешок! Совсем позабыли… — Мать заторопилась, пошла в кладовку, что-то там передвигала, пересыпала, Грише казалось, что она возится целую вечность; наконец она вытрясла на крыльце мешок из-под отрубей и подала Грише.
— Ну, брат, давай живей, — сказал дядя Семён. — Того и гляди, автобус хвост покажет.
Они вышли на дорогу вовремя. Небольшой голубой автобус плавно затормозил возле них. Автобус в леспромхозе был один, и на нём отвозили в тайгу рабочих того участка, который шёл впереди. Это сами лесорубы так установили. А если участок отставал, рабочие отправлялись на лесосеку в фанерном фургоне, установленном в кузове грузовика. Всё это напоминало весёлую игру и нравилось Грише. Кажется, дядя Семён это и предложил, он вообще был большой выдумщик.
На этот раз, как, впрочем, бывало очень часто, дядя Семён и его товарищи ехали на работу в автобусе. Место оставалось только одно, на переднем сиденье, и дядя Семён посадил Гришу на колени. Конечно, это не совсем удобно в Гришином возрасте, но тут уж ничего не поделаешь; главное, он едет в тайгу, он будет целый день рядом с дядей Семёном!
Автобус спустился к реке, шофёр дал газ, и машина стремглав помчалась по гладкому заснеженному льду, на котором лежали длинные утренние тени от береговых сопок и деревьев.
Лесорубы в автобусе переговаривались, шутили. Особенно смеялись над рассказом одного конопатого парня, хотя смешного тут было мало: на днях он чуть не попал под рухнувшую ель.
— Спилил я её, значит, как следовало, братцы… Она падать, а я в сторону, да за камень запнулся, а она чего-то подумала-подумала, на пеньке повернулась — и за мной как побежит!
Маленький автобус дрожал от хохота.
— Знать, приглянулся ты ей, — подтрунивали лесорубы.
Автобус всё бежал по гладкой ледяной дороге. Кое-где по сторонам виднелись провалы: это опустилась вода и образовалось, как говорят в народе, пустоледье… Зеленоватые края трещин вспыхивали, переливались на солнце.