Хуторок
Шрифт:
— Я б сама у нее пожила маленько, — тихо говорила жена для себя самой. — Господи! Разу не пришлось ни у кого всласть погостить. Хорошо-то как: тебе готовят, собирают на стол, потчуют и тем, и сем, посуду моют. А ты сидишь себе барыней! Уж я б там отдохнула за все эти годы. А то ведь просвету не знала.
Сыновья за стенкой бубнили что-то свое, кажется, ссорились, а у родителей в маленькой каморке было тихо и мирно, даже благостно.
— Жень, я иной раз подумаю: как нам с тобой в жизни не повезло! Ни у меня матери
Евгений Вадимыч слушал, немного досадуя: какого черта жена с ним увязалась! Одно дело — если он там один, и совсем другое — если с женой. Сразу исчезли романтический туманец, окутывавший дом и хуторок, и остров посреди непроходимых болот.
— Тебе туда не добраться, — сказал он. — Болотина там гиблая на много километров. Даже зимой трясина дышит, и по льду не пройдешь, не бывает льда. Только самолетом и потом прыгать с парашютом.
— Как же она там оказалась? Прошла же, и корову провела. Небось, и не одну только корову.
— Наверно, это было давно. Я думаю, ее деды-прадеды поселились там когда-то. Может, случилась особо суровая зима, болота сковало льдом, вот и добрались. Она выросла на острове и живет-поживает, ни в чем особо-то не нуждается.
— Как интересно! — вздыхала жена, засыпая.
А он по-хозяйски прохаживался по огороду — на грядках морковка кудрявилась, лучок прыснул длинными стрелами, огурчики уже завязались — торчат тут и там, держа на зеленых боках капельки росы. И подсолнухи цветут, и укропчик благоухает, и вишенки спеют, и, да чего там! Все есть, как тому и быть должно.
— Таня! — позвал он тихонько, желая поделиться новыми подробностями.
Но жена не отозвалась, спала сладко.
За грядками, между прочим, оказался обширный участок с картошкой, уже пестреющей белыми и фиолетовыми цветочками, Евгений Вадимыч взялся ее окучивать.
— Тут я пораньше посадила, — сказала женщина, появляясь рядом с ним; и пахло от нее молоком парным, тестом сдобным, телом ее молодым. — А за огородом у меня еще разделана большая полоса. Земля там подзолистая, картошечка низкорослая, но, знаешь, урожай неплохой бывает. В прошлом году и в позапрошлом по двести ведер накапывала я — для поросят.
Он знал, что их у нее не меньше трех, разного возраста, а еще и овец с десяток — тут же неподалеку гуляли; и теленок на них смотрел из-за изгороди.
— Землю известковать надо, — посоветовал Евгений Вадимыч, имея ввиду тот участок, что за огородом, а сам при этом волновался неведомо отчего. — И потом еще вот что: боровки картофельные ты неправильно расположила — их надо с севера на юг ориентировать, чтоб солнце за день прогревало с обеих боков.
— Ишь как! — удивлением своим она будто похвалила его. —
— Каждый мужик в пределах своей мужской профессии должен знать и уметь все: и картошку сажать, и изгородь ставить, и ребятишек сочинять.
Она так славно засмеялась! И смехом своим окрасила некоторую неловкость его суждения.
На том лугу, где теленок гулял, стояли невысокие стога.
— Сено в копны класть — одной-то несподручно, — пожаловалась она. — Да хоть чего возьми! Одна и есть одна.
Он согласно кивнул: да уж, мол, что и говорить, в одиночку и птица не живет.
— Мужика не хватает в моем хозяйстве, — заключила она и смутилась.
— Это верно, — отозвался он. — Ну, ничего. Сено мы перекладем, в больших стогах оно сохраннее.
Говорил это, а сам не мог отвести от нее взгляда: голые руки и плечи этой женщины покрыты были ровным загаром, голова на полной шее горделиво откинута назад, словно бы от тяжести волос.
— Как тебя зовут?
— Мила.
Мила. Какое славное имя! Оно как раз для женщины с ямочками на локотках, с доверчивым взглядом больших синих глаз.
— Жень! — послышалось с надувного матраца, так что он вздрогнул.
Татьяна переворачивалась на другой бок, шурша своим матрацем.
— Чего тебе? — отозвался он. — Не спится?
— Да уж уснула, и вот приснилось, будто я и вправду. Она, что же, совсем одна живет?
— Одна… Весь и хуторок — только этот дом да два сарая, да колодец с журавлем, да банька на берегу.
— И никого там больше нет?
— Нету.
Татьяна затихла, а через несколько минут опять подала голос:
— Как хорошо! Живешь в лесу — ни тебе шуму, ни гаму, ни гвалту.
— Тихо там, — доверчиво подтвердил Евгений Вадимыч. — И летом, и зимой.
— Какая смелая! Надо же, никого не боится, даже вот мужика, который из болота вылез.
Тут уже слышалась легкая насмешка над ним. Но он не обиделся.
— Меня ли бояться! Я смирный. Да она в случае чего оплеуху отвесит — на ногах не устоишь.
— Никого ей не нужно, — размышляла вслух Татьяна. — Как отрадно-то! Тишина… петух поет по утрам. Кукушечка кукует.
Голос у нее был сонный, вот-вот опять отплывет.
— Зато магазинов нету, — подсказал он, желая отпугнуть жену от заветного острова, как постороннего человека от грибного места. — И рынка тоже.
— А зачем ей это? — тотчас возразила Татьяна. — У нее все свое: и молоко, и мясо, и овощи.
— Заболеешь — «скорую» уж не вызовешь. И сама в поликлинику не пойдешь.
— Да на черта ей доктора! Она от такой жизни здорова.
— Скучно там, — подсказал он.
— Это разве что с непривычки. А если постоянно там жить, нисколько не скучно. У нее ж корова, и теленок — с ними наговоришься, оно и повадно. Небось, и собака есть.