Хьюи
Шрифт:
НОЧНОЙ ПОРТЬЕ. Да нет, Эри, у меня и в мыслях не было усомниться. Вы эти деньги, надо понимать, выиграли... то есть, я прошу прощения, если ошибся, но вы ведь игрок, правильно?
ЭРИ (отмахивается). Ну да, когда есть чего поставить. Но при чем тут это? Ту сотнягу я не выиграл. Я вообще ничего не выигрываю с тех пор, как Хьюи увезли в больницу. Я на коленях выклянчивал у разных знакомых по десятке, по двадцатке, покуда не набрал, сколько надо.
НОЧНОЙ ПОРТЬЕ (его мыслями снова завладел Великий идеал, настойчиво). А вы случайно не знаете... Арнольда Ротштейна?
ЭРИ (раздражаясь, что его перебили). Арнольда? При чем тут он? Да
НОЧНОЙ ПОРТЬЕ (почтительно и благоговейно). Так, значит, вы его знаете!
ЭРИ. Еще бы мне его не знать, ублюдка. Его на Бродвее всякий знает. И он меня знает—когда ему это выгодно. Он меня гоняет по своим делам, если другого никого нет под рукой. Только не он меня сейчас беспокоит. Меня, брат, беспокоит, что кое-кто из тех парней, у кого я стрельнул монету, порядочные живодеры и им нужно вернуть долг не позже четверга, а иначе плохо мое дело и надо смываться, а то костей не соберу, загремлю в лазарет. (Вдруг расправляет плечи и продолжает с беспомощной, но подлинной отвагой.) Ну и черт с ним со всем. Я ведь знал, что иду на риск. Я всегда иду на риск и, если проигрываю, плачу, а не даю дёру. И пусть, зато я устроил Хьюи торжественные проводы.
Он на минуту смолкает. НОЧНОЙ ПОРТЬЕ опять не слышит его, он погрузился в собственные грезы. С его приоткрытых губ готов сорваться вопрос, но в это время ЭРИ возобновляет свой печальный монолог.
Но и это не главная моя забота, Чарли. Моя главная забота — что у меня началась глухая полоса неудач с тех самых пор, как Хьюи положили в больницу. Ни единого выигрыша. Тут что-то не так. Я сроду был везучий — ну то есть всегда перебивался и долги возвращал. Не болела у меня голова о долгах, как вот теперь болит. Знал, что обязательно сколько-нибудь да выиграю и расплачусь. А теперь у меня такое пакостное чувство, что будто я с Хьюи потерял и свою удачу — ну то есть уверенность а себе потерял. Он давал мне уверенность. (Отворачивается от стойки.) А, что толку всю ночь тут языком молоть. От тебя мне никакого проку. (Идет к лифту.)
НОЧНОЙ ПОРТЬЕ (просительно). Одну минуточку, Эри, если можно. (С придыханием.) Так вы, значит, старые знакомые с Арнольдом Ротштейном? Скажите мне, пожалуйста, правда ли, что, когда Арнольд Ротштейн играет в покер, одна белая фишка равняется ста долларам?
ЭРИ (скучливо и раздраженно). Господи! А тебе-то что до этого? (Не договорив, замолкает и смотрит вопросительно на НОЧНОГО ПОРТЬЕ.)
Оба молчат.
(Вдруг его лицо освещается спасительной догадкой. Он сердечно улыбается и уверенной походкой возвращается к стойке.) Слушай, Чарли, ты что же мне раньше не сказал? Ты, оказывается, интересуешься игрой? Вот черт, а я-то совсем обидно про тебя думал, друг. Эх, думаю, вот ведь нисколечко человек не похож на старину Хьюи. Нет у него в крови тяги к риску. Так, сонная тетеря. (От души.) Теперь вижу, ты парень что надо. Руку! (Сует ему руку, и НОЧНОЙ ПОРТЬЕ со слабосильной радостью ее пожимает. Продолжает говорить все горячее и самоувереннее.) Вот это — другой коленкор. Мы с тобой отлично поладим. Ты только меня слушайся, как Хьюи.
НОЧНОЙ ПОРТЬЕ (благодарно). Да, да, спасибо, Эри. (Не отступаясь.) Так это правда, что, когда Арнольд Ротштейн играет в покер, одна белая фишка...
ЭРИ (с величественной небрежностью). ...означает сотню из твоего кармана? Точно. А что? У Арнольда сейчас монеты — засыпься.
НОЧНОЙ ПОРТЬЕ (старательно улыбаясь, по-приятельски). Да нет, меня этим не удивишь. Я работаю ночным портье в гостиницах, можно сказать, всю жизнь. (Делает даже попытку подмигнуть.) Нарушение правил, но я могу забыть про эти правила.
ЭРИ (сухо). Было б чего забывать, о них, небось, сам управляющий слыхом не слыхал. (Затем хитро, примериваясь.) А что, не кинуть ли нам с тобой разок бабки, Чарли? То есть просто для забавы, как мы с Хьюи, бывало? Ты на свои деньги не можешь рискнуть, разве я не понимаю? Так я тебе своих отсчитаю, усек? У меня еще доллар-другой найдется. Играть надо на настоящие, а то неинтересно. Но вся монета — моя. Ты, так ли, эдак ли, ничего проиграть не можешь. Просто охота показать тебе, как я тебя в два счета обставлю. Мне уверенности прибавится. (Вытаскивает из кармана две долларовые бумажки и мелочь, подвигает почти все НОЧНОМУ ПОРТЬЕ.) Вот тебе. (Достает кости, затем как бы невзначай.) Не хочешь проверить перед тем, как бросать?
НОЧНОЙ ПОРТЬЕ. Что вы! Я же знаю, что могу вам полностью доверять!
ЭРИ (с улыбкой). До чего ж ты мне напоминаешь Хьюи, дружище. Он тоже всегда мне доверял. Ну, не обессудь, если везенье будет на моей стороне. (Встряхивает кости в горсти—задумчиво.) А знаешь, по-моему, хватит мне оплакивать Хьюи. Что проку, ей-богу? Ему уж не поможешь. Его нет. И нас не будет. Вчера он, а завтра я или ты, все равно, какая разница? Такие уж правила игры, верно? (Душа его освобождается от горя, к нему возвращается прежняя самоуверенность.) Бросаю два раза.
НОЧНОЙ ПОРТЬЕ (с отвагой—стараясь изобразить на своем взволнованном лице каменную невозмутимость, как у прославленного Арнольда Ротштейна). Идет.
ЭРИ (бросает кости). Четыре очка. (Быстро подбирает кости и бросает снова.) Опять же четыре. (Сгребает деньги.) Видал? Долго ли умеючи, если кому везет вроде меня. (Самодовольно посмеивается и хитро, весело, дружелюбно и презрительно подмигивает НОЧНОМУ ПОРТЬЕ — прожженный игрок, ловкач и деляга уделяет от щедрот своих наивному губошлепу.)
Занавес