… и компания

Блок Жан-Ришар

Хлопнула железная калитка. Ипполит зашагал по бульвару, с трудом преодолевая бьющий в лицо шквал. Сухой треск заставил его остановиться. Снопы искр вырывались из вырезанных глазков закрытых ставен. Значит, сеновал занялся. Теперь ревел уже не только ветер в органной трубе бульвара.

Ипполит услышал за собой быстрые шаги, он еще раз взглянул в сторону конюшни: она вся светилась изнутри, как череп, в который вставили свечу. Старший Зимлер снова двинулся вдоль длинной стены, дошел до железной решетки и на мгновенье

остановился. Сзади шагов слышно не было. Впрочем, кто, кроме Миртиля…

Ипполит протянул руку, пошарил в темноте, нащупал звонок и снова остановился. Наконец он позвонил. Пронзительный, торопливый перезвон со всего размаху рассек темноту и застывшую тишину дома. В особняке Лефомбера вспыхнул четырехугольник окна. Загремел дверной засов. На пороге показался человек в халате, с желтым фуляром вокруг шеи. Он заслонял рукой свечу, пламя ее падало на нижнюю часть его лица.

– Кто там?

– Идите скорей, – закричал Ипполит Зимлер, – идите скорей, господин Лефомбер! Ваша фабрика горит!

XIV

– Не ходите туда больше, господин Жозеф.

– Все, что там было, уже сгорело, теперь ничем не поможешь.

«Хо-хон, хо-хон», – сипел насос, которым орудовали городские пожарные.

– Отойдите! Разойдись!

– Погляди-ка, вон господин Лорилье, вон тот, в меховой шубе.

– Разве при таком ветре что-нибудь сделаешь? Занялось, как ворох соломы.

– А лошадей-то хоть спасли?

– Говорят, поднял тревогу старик Зимлер!

– Кого действительно жалко, так это Бернюшонов… Вот уж несчастные!

– От их домика камня на камне не осталось.

– Да разойдитесь же, сказано вам!

Но кепи блюстителя порядка беспомощно теряется среди толпы.

«Хо-хон, хо-хон…»

– Жалко, господин Гектор только сегодня приехал из Парижа и ничего не знал.

– Несчастные эти Бернюшоны! Уж такие славные люди, мухи не обидят. И старик у них калека.

– А кто этот толстый в черном?

– Как, вы не знаете? Это сын Зимлера, младший… ну, того эльзасца. Кажется, его зовут Жозеф. Да разве я вам не говорил? Он вернулся одним поездом с господином Гектором. Еще в Орме им крикнули: «Ваша фабрика горит».

Поезд тронулся, а они так и не узнали, у кого из них пожар. Так с самого Орма и ехали… Значит, вылезают они из поезда…

– Вон тот толстый в клеенчатом плаще?

– Такой плащ от воды спасет, а от огня нет. Он уже четыре раза в дом лазил. Спас старика Бернюшона и двух лошадей.

– Вот я и говорю – приехали они…

– Да отойдите же, чтоб вас черт побрал! Не понимаете, что ли?

– Ого, Тинус, что-то ты нынче больно загордился. Пойдем лучше пропустим у Пти-Горэ стаканчик, – оно веселее, чем здесь глотку драть.

– Да замолчи ты, черт! Не видишь, что господин Лефомбер идет?

– Значит, вон тот худой, высокий – и есть хозяин? Бедняга!

На глазах свое добро горит.

«Хо-хон, хо-хон, хо-хон…»

– Бегут они, значит, сюда со всех ног, видят, что стряслось, ну тогда Зимлер снимает пиджак и лезет в огонь.

– Молодцы!

– Правда, что старик Бернюшон калека?

– А никто не знает, почему загорелось?

– Старик сторож, говорят, заснул на сеновале, а фонаря не потушил.

– Все может быть! Все может быть!

– А молодой Зимлер сторожа тоже спас?

– Да, когда пожар начался, сторож свалился с сеновала в конюшню и сломал себе ногу.

Жозеф, с обгоревшими усами, с опаленными ресницами, в широком охотничьем непромокаемом балахоне, обмотав голову мокрым полотенцем с рыжими подпалинами, энергично расталкивает окружающих.

– Я очень прошу вас, господин Зимлер, не ходите, – раздается усталый вежливый голос Ива Лефомбера, – там уже больше нечего спасать.

– А счета, ваши счета! – вопит Жозеф. – Ведь там же ваши конторские книги! Неужели вы допустите, чтобы они сгорели?

Струи пота, катившиеся по перепачканному сажей лицу, прочерчивали на лбу и щеках Жозефа извилистые красные дорожки.

От конюшни осталась лишь глубокая яма, наполненная черной грязью; поперек нее лежала обгорелая балка. Две груды дымящихся обломков указывали то место, где раньше помещался склад и, чуть левее, домик Бернюшонов. Пожарные, ловкие, как акробаты, и взвод пехоты старались сбить пламя. Главное здание уже загорелось. Откуда-то сверху доносился стук топориков.

Фабричный двор постепенно заполнился народом. Люди шумели, топчась на месте, и когда языки пламени обдавали жаром повернутые к огню испуганные лица, по толпе проходил приглушенный, неясный гул.

– Становись цепью!

– А что, разве насоса не хватает?

– Так я и знал.

– Поговоришь завтра, а пока поворачивайся скорей.

«– Похоже, пол в прядильной занялся.

– Эй, становись цепью! Вам говорят или нет?

«Хо-хон, хо-хон…»

– Ну как, капитан?

– Ну как, господин Лефомбер? Что ваша супруга?

– Она с детьми дома. Я уговорил ее уйти, раз вы ручаетесь, что там…

– Вполне, вполне безопасно. А скажите, пожалуйста, гм… гм… гм… ваше имущество застраховано?

– Да, застраховано.

– Ну, слава богу! Слава богу! А не знаете ли вы, гм… гм… с чего начался… гм… пожар?

– Господин капитан, я ничего, ровно ничего не знаю, – ответил Ив Лефомбер неестественно громким голосом. – Мое имущество застраховано, это верно, но мои дела шли прекрасно, и я очень прошу вас опубликовать в газете, что я к этому делу не причастен.

– Полноте, полноте, дорогой мой, вы меня просто не поняли. Кто же об этом говорит?

– Бедняга Лефомбер, он в ужасном состоянии, – сообщил капитан господину Лорилье.