И никого не стало…
Шрифт:
– Надеюсь, там не расчлененный труп? – простонала Валентина Максимовна.
– Здесь еда! – оптимистично возвестил голодающий. – Ангидрит твою перекись, господа… Ну, слава богу. Здесь и мясо, и фрукты, и море шампанского, и помесь тигра с креветками. Не знаю, что за бедствие на нас обрушилось, но с голода мы точно не помрем… – и с этими словами он зарылся в холодильник.
– А это что за хорь? – недоверчиво проворчал полковник.
– А этот, как вы верно выразились, хорь, Эдуард Владимирович, – едко поведала плоскогрудая Екатерина Семеновна, – можно сказать, гордость нашего областного центра. Наша совесть, наше ВСЕ. Владимир Ильич Гусь – педагог высшей квалификационной категории,
– Не хорь, а Гусь? – озадаченно взлохматил волосы на макушке прокурор.
– В вашем тоне, уважаемая «серая шейка», я слышу иронию, – прогудел из холодильника директор. – А ее там быть не должно, зарубите это на своем бесподобном носу, Екатерина Семеновна. Тем более хуже от этого вашему носику уже не станет. – Он выбрался из холодильника в обнимку с куском грудинки и бутылкой текилы. Сунул мясо в рот, отвинтил крышку. – А что касается того, что с нами происходит, – прочавкал он, – то готов держать пари – это чей-то не очень умный розыгрыш, который в недалеком будущем разрешится. Не более.
Завершив последнюю фразу, он вдруг вспомнил о чем-то неприятном, помрачнел, потрогал, как бы случайно, шишку на макушке. Воспоминания подстегнули желание выпить. Владимир Ильич уже вознамерился некультурно, не подумав о других, приложиться к горлышку, как из дальнего угла прозвучал срывающийся женский голос:
– А вы не считаете, пан директор, что еда и питье в этом доме могут быть отравлены?
Бутылка выскользнула из дрогнувшей руки, но директор не оплошал – схватил ее на излете у самого пола. Взоры присутствующих переместились на последнюю участницу представительного собрания, которая эффектно возрождалась из праха. Красивая брюнетка с роскошными, рассыпавшимися по плечам волосами, большеглазая, с отличной фигурой и бюстом популярного третьего размера. Молодая, не больше тридцати, и невероятно сексуальная. Девушку не портила ни бледная кожа, ни лохматость, ни страх, перекосивший лицо, ни синеватые круги под глазами, ни просаленная штормовка поверх шерстяной юбки и ангорской кофты с воротником под горлышко. Умри она на этом самом месте – и даже смерть ее бы не испортила.
– О, моя госпожа… – дрогнул голос у директора.
– С пробуждением вас, дорогая Ольга Дмитриевна… – немного вразнобой, но в целом слаженно произнесли сразу несколько человек.
– Я слушаю ваш тошнотворный бред уже несколько минут, любезные, – спотыкаясь, проговорила дама. – Мне кажется, вы дружно сошли с ума. Вы говорите ни о чем, грызетесь без повода, и никого не заботит вопрос: где мы находимся?
– Ну, хватит! – треснул кулаком по подлокотнику Волостной и решительно вытряхнулся из кресла. Его штормило, но самочувствие улучшалось. – Нас похитили, обобрали, куда-то привезли, бросили… Я тоже не понимаю, почему мы здесь. И ГДЕ МЫ, черт возьми?!
Он шагнул к подоконнику, прижал нос к толстому стеклу, забранному снаружи решеткой, и уставился в темень. Он ничего не видел! Кроме термометра за бортом, демонстрирующего полнейшую безнадегу: минус тридцать шесть!
– Черт вас побери, выключите свет!
Встрепенулся Буревич, щелкнул выключателем. Гостиная погрузилась во мрак, ахнули одновременно две женщины. Мужчина всматривался в даль до боли в глазах. Проступали какие-то елочки, заиндевевшие ветки кустарника, фрагмент беседки, заваленной снегом, забор. А за забором что-то темное, густое, неприятное
– Явно не город, – пробормотал Волостной. Пропадала решимость, уступая место неприятным предчувствиям.
– Да включите вы свет! – отчаянно завопила Валентина Максимовна.
Буревич щелкнул выключателем. Загорелись лампочки, имитирующие свечи на внушительной канделяберной люстре. Удручающая мизансцена: никто не сидел, люди стояли в напряженных позах, сбившись в кучу, даже трусливый Иван Петрович выбрался из-под камина и примкнул к компании, и такая удушливая волна ужаса исходила от этих людей…
– Ну, я так и знал, – натянуто пошутил прокурор. – У меня на всю неделю был неблагоприятный астрологический прогноз…
– Ладно, слушай сюда! – внезапно выплюнул полковник, приосанился, раздвинул одеревеневшие от страха челюсти. – Временно всем оставаться на своих местах!
И, делая отмашку правой рукой, он зашагал к буфетам, начал резко выдвигать ящики, гремела посуда, кухонный инвентарь. Язвительно похмыкивая, полковник выхватил из ящика здоровый кухонный нож с костяной рукояткой, проверил заточку, что-то хищно прошипел, взял его хватом снизу и исподлобья обозрел оробевшую компанию.
– Но-но, Эдуард Владимирович, мы же вам не опята, ей-богу… – то ли в шутку, то ли всерьез забеспокоился прокурор.
– Помолчите, Иннокентий Адамович, – бросил полковник и сжал рукоятку. Было видно, как расслабилось суровое лицо и кровь прилила не только к глазам. – Возникает несколько резонных вопросов, господа. Кто нас похитил? Уголовники, инопланетяне, сомалийские космические пираты? Если нас похитили, то где похитители? Если нас похитили, то почему бросили в комнате, напичканной ножами? Если нас похитили, то почему вон та дверь открыта? – он выстрелил подбородком в приоткрытую входную дверь, за которой просматривалась полоска темноты. И все невольно проследили за его взглядом. Поставленные вопросы требовали обсуждения.
Соорудив мужественный лик, полковник оценивающе разглядывал людей, выбирая из них наиболее дееспособных.
– Игорь Николаевич, Иннокентий Адамович, вооружайтесь ножами – и айда за мной. Посмотрим, что за чертовщина тут творится!
Никто не пожелал оставаться в гостиной. За тремя мужчинами, выступающими в авангарде, живописной толпой повалили остальные – даже трусоватый Иван Петрович, лишь каким-то чудом не разорвавшийся от страха на ошметки. Люди высыпали из гостиной и недоуменно стали озираться. Перед ними простирался умеренно освещенный обширный холл, выстланный мраморными плитами. Серые осыпающиеся стены, оформленные рельефными багетами и розетками. Дорические колонны, помпезная лестница на второй этаж – тяжелые балясины имитировали шахматные фигуры, а перила были вырублены из крапчатого гранита. Ступени убегали в темноту. Вход в гостиную обрамляли две пристенные колонны. На первом этаже было несколько помещений, но людей в первую очередь интересовала входная дверь по курсу – высокая, двустворчатая, закрытая. С двух сторон были окна, а сверху – архитектурные излишества в виде лепнины.
– Мы ее выбьем, не хрен делать… – хрипел возбужденный Буревич, подлетая к двери и уже собираясь засадить по ней пяткой, но почему-то передумал.
– Выбивайте ее, скорее! – верещала Екатерина Семеновна и стала толкать в спину неповоротливого Арнольда Генриховича. – Ну что вы тут груши околачиваете, господин депутат, шевелитесь, черт вас побери!
– А ну не трогайте меня! – завизжал, как баба, означенный господин и со всей силой оттолкнул от себя женщину. Не врежься она в красотку Ольгу Дмитриевну, ей пришлось бы лететь через весь холл. Женщины ругались, возились в полумраке, а полковник уже командовал: