Идеаль
Шрифт:
– Который час? – спросила Джинни. Свет, просочившийся из окна сквозь дым и отраженный серыми стенами, был тускл, словно при смерти. – Господи.
– Да уж считай полдень, – ответил Льюис.
– Что так холодно?
Льюис, на четвереньках, подул еще раз, другой.
– Поленья лежат хорошо, – сказал он, распрямляясь. – Только мокрые они.
Джинни протерла слезящиеся от дыма глаза.
– Ты что, растапливаешь папиными журналами? – ужаснулась она. – Он же их собирает!
– Не обои же обдирать, – ответил он.
Для него это был предел резкости, и Джинни остереглась продолжать.
– Ладно, авось он не заметит. Почти что полдень, ты сказал? Тебе разве не нужно сегодня работать у миссис Эллис?
– Я
– А-а.
Она опустила ноги с кушетки, зевнула и потянулась, хотела было закурить сигарету, но не решилась. Муж иногда делал ей замечание (не прямо, конечно, а обиняком), если она закуривала с утра натощак. Она встряхнула свое пальто, накинула на плечи. А сигареты-то в кармане, вспомнилось ей. Она покосилась на мужа. Сбоку на затылке у него торчал вихор. Виновато вытащила пачку, вытряхнула одну сигарету, развернула спичечную картонку, всунутую за целлофановую обертку.
– Черт бы драл этот дым, – в сердцах сказал Льюис и потер глаза. Он обернулся и посмотрел на жену, вернее, на сигарету у нее в руке. – Может, лучше приготовишь Дикки завтрак? – предложил он, словно подсказывая ей другой выход из положения.
– Приготовлю, – ответила Джинни. – Кажется, голодным не ходит.
Она вознегодовала на его тиранство и закурила.
И сразу ей вспомнилась минувшая ночь во всем ее ужасе, обезумевший отец, размахивающий ружьем, его лицо, искаженное злобной усмешкой, над оскаленными тыквенными головами на кухонном столе.
– О господи! – простонала она.
– Ты что?
– Подумала про вчерашнюю ночь.
Обои на стенах были в светло-серых ромбах с темно-серыми розами внутри. Она помнила, как любовалась ими в детстве, они тогда были яркими и казались такими красивыми. Господи, как все горько! Проснуться в этой комнате – все равно что на том свете.
– Ерунда, – сказал Льюис. Он махал каким-то журналом, раздувая огонь. – Просто твой отец был пьян, и все.
– Он же хотел ее убить!
– Не надо уж так-то.
Она встала, бурно дымя сигаретой. В горле драло, будто бумажка застряла, в спине, под лопаткой, сверлила острая боль. О господи, подумала она. О боже мой. И пошла на кухню.
– Дикки, идем.
– Я озяб, – сказал Дикки.
– Попрыгай, – ответила мать. – Живо. Идем. – В дверях она остановилась, оглянулась, провела ладонью по жестким, сальным волосам. – А ты завтракал, Льюис?
– Нет еще, – примирительно, словно избегая ссоры, ответил он.
– Гос-поди! – зло прошипела она и ударила в дверь низом ладони, не выпуская сигареты из пальцев. – Поди сходи в уборную, Дикки.
– Мне не нужно, мам.
– А ты попробуй. Ступай, покуда не попало!
Мальчик, шаркая подошвами, пошел к лестнице. Когда он вернулся, завтрак был уже готов.
Они уселись есть, а она – ей есть не хотелось – поднялась наверх, и первое, что увидела, открыв дверь уборной, было злосчастное ружье. У нее вспыхнули щеки, главным образом из-за Дикки, ведь он только что был здесь и мог бы себя убить. Она бы не задумываясь, сию же минуту уничтожила эту проклятую штуковину, если бы только знала как. Но этого она не знала и потому, усевшись на стульчаке, положила ружье к себе на колени и попробовала переломить, чтобы удостовериться, что оно не заряжено. Тяжелое. Мелькнула мысль нажать курки и разрядить оба ствола прямо в окошко. Мелькнула и ушла, не соблазнив. Джинни поискала защелку. Нашла там, где начинаются стволы, нажала, и ружье сразу переломилось, легко и бесшумно, у нее даже мурашки по спине побежали от такого смертоубийственного совершенства. Как-то раз, когда отец охотился за сурками с этим ружьем и с собакой, они загнали одного в угол у каменной стены, зверек попробовал наброситься на собаку, и тогда отец оттолкнул его прямо стволом. Тот вцепился зубами в ружье, закусил дуло, и отец нажал спуск. Клочков не осталось.
Но
– Помешанный, – прошептала она и почувствовала, что глотает слезы. Как она теперь в глаза им всем посмотрит? И снова у нее разгорелись щеки от досады – теперь на Льюиса: подумаешь, какой умный! Но, спуская воду, она уже устыдилась своей досады. Он же не виноват. Такой уж он уродился, дурень святой. Честное слово! Она ополоснула лицо и погляделась в зеркало. Видик – как у старой деревенской шлюхи. Прическа сбилась, под глазами огромные круги. Со скотного двора донесся голос отца. Джинни выглянула в окошко. Отец с вилами в руках гонялся за быком, спотыкался и поскальзывался в грязной жиже. А куры стояли и смотрели. Как бы он еще не заколол бедную животину, а то будет у него тысяча долларов убытку. «Вот дурень!» – прошептала она. Снова на глаза навернулись слезы, и опять пришлось ополаскивать лицо. В аптечке над раковиной нашелся старый оранжевый щербатый гребень. Она намочила его под струей и стала расчесывать волосы. Но и с расчесанными волосами вид у нее лучше не стал. Джинни обреченно вздохнула, положила гребень обратно и сердито вытерла руки. Она чувствовала, как что-то ее привычно, настойчиво гложет, и вспомнила: сигареты остались внизу.
Уже подходя к лестнице, Джинни вдруг заметила, что дверь к тете Салли открыта. Постояла на первой ступеньке, не веря собственным глазам, потом решительно повернулась и пошла по коридору быстрыми шагами, чтобы старуха не успела запереться. В дверь она увидела тетку, мирно похрапывающую на кровати, дряблые, коричнево-голубые кисти рук покоились поверх одеяла. Что-то подсказало ей: «Опасность!» – и ноги сами остановились. Нос уловил запах керосиновой гари. Джинни стояла как вкопанная, только осторожно-осторожно нажимала на дверь, приоткрывая ее дюйм за дюймом. И вдруг, неизвестно откуда, что-то острое и тяжелое обрушилось ей на голову, она почувствовала страшную, раздирающую боль – и увидела выпученные глаза тети Салли. Раздался гром, точно взрыв, какой-то зловещий, грозный грохот, вспыхнули цветные звезды и круги, и Джинни полетела, понеслась, словно со скоростью света, во тьму.
3
Дикки сидел смирно на краю табуретки, поджав ноги, будто птичка на проводе, держа в кулаках нож и вилку – он пытался нарезать свою яичницу с хлебом, – и широко таращил глаза (хорошие мальчики не держат так нож и вилку!). Рядом на полу сидел пес, умоляюще задрав морду к краю столешницы, – он сам впустил его с улицы, и это тоже было прегрешением. Отец только что вскочил и убежал наверх – там что-то с грохотом обрушилось, – и опустевшая кухня корила и пугала ребенка. Будь хорошим мальчиком! – говорила дыра над дверью. Веди себя как вот эта девочка с зонтиком! – твердила круглая синяя солонка. Дикки смотрел на круглую штуковину в стене, где раньше, ему объясняли, была труба, теперь над ней висела картина: красный сарай, белый дом и речка (зимой) – и изо всех сил прислушивался. Ни криков, ни разговоров; что там произошло, он не понимал.
Тихонечко, все так же тараща глаза, Дикки сполз с табуретки, оглянулся, не смотрит ли за ним кто, на цыпочках подошел к лестнице и поднялся сначала на три ступеньки, потом еще на четыре. Голова его поднялась над полом верхнего этажа, и он увидел сквозь перила яблоки, целую груду яблок, усыпавших весь коридор, и папу на коленях возле мамы, которая лежала и не двигалась. Вокруг маминой головы была кровь, а в открытую дверь просунула голову тетя Салли, прижимая ладонь ко рту.
– Джинни, голубка, – тихо звал папа, словно ничего не случилось и некуда торопиться. – Джинни?