Шрифт:
– Мне стыдно за вас, Варвара Петровна… стыдно и очень обидно! – произнес Семен Петрович. – Очень обидно, что вы – мой современник. Потому что, пока существуете вы, нам светлого будущего никогда не построить.
Надобно знать, какое действие возымели эти слова. Воспылав романтическим чувством к молодому руководящему работнику, Варвара Петровна в своих мыслях зашла настолько далеко, что стала образцовым работником свинофермы.
Семен Петрович так же обратил внимание на то, что его критика возымела столь решительное действо. Он даже почувствовал себя мужчиной, начал грезить о совместной
Недалеко от свинофермы располагались здания Дворца Просвещения и Осовиахима. Окруженные большим парком, красивыми белыми статуями с отбитыми конечностями, учебным аэродромом и танкодромом, они неизменно привлекали к себе внимание жителей города; не обделялись вниманием, благодаря обилию пастбищ, и со стороны свиней и коров.
Внизу протекала река. Берега ее в классическом римском стиле осеняли колонны – трубы цементного завода. Создавалась впечатление, что они держат собой, подбеливаемый постоянно небосвод.
Мимо реки утром и вечером проходили рабочие, очень напоминавшие статуи в парке, потому что тоже были покрыты цементом.
Из парка доносились звуки духового оркестра и реплики со стороны художественной самодеятельности, руководимой старым приятелем Семена Петровича – Максимом Девочкиным. Реплики эти иногда смущали слух благонамеренных жителей города, вываливаемых в праздничные дни на городской пляж. Было сделано соответствующее замечание, потребовавшее немедленной реакции, и в праздничные дни художественная самодеятельность, руководимая старым приятелем Семена Петровича Максимом Девочкиным, стала заниматься совершенствованием своего художественного мастерства, то есть имитацией поведения животных. Эти звуки, хоть и производились человеческим голосом, но смущали намного меньше.
– Пусть несознательный. Пусть «пока терпит Семен Петрович». Хорошо. С сегодняшнего дня будем выражаться только на языке птиц и зверей. Их звуки, хоть и произносятся человеческим голосом, не должны смущать слух наших благонамеренных граждан! А сейчас продолжим занятия по совершенствованию творческого мастерства! – говорил Максим Девочкин после очередного внушения перед началом репетиции. – Отныне, чтобы стать настоящим членом художественной самодеятельности, всем в обязательном порядке необходимо посетить зоопарки и понаблюдать, как там себя ведут животные в клетках. Если же у кого не найдется денег на зоопарки, можно отправиться на свиноферму или, в крайнем случае, на скотобойню, – тут он сделал небольшую паузу, чтобы до отдыхающих, наблюдавших с пляжа через дыры в заборе за его репетициями, смог дойти скрытый смысл сказанного; и продолжил: Сейчас я покажу вам, как ведут себя бараны.
Максим Девочкин набросил на себя спесь, что обычно носят бараны, потом, гордо подняв голову, в самозабвении заходил кругами по сцене. После каждого круга он останавливался и блеял. И в самолюбовании замирал, ожидая восхищенной реакции со стороны. Наконец, Максим Девочкин выдержал паузу, разбежался и со всего разбега ударился головой о стенку. Совершив столь неожиданный поступок, он вновь гордо поднял голову и взглядом полным превосходства, осмотрел присутствующих. И застыл в ожидании аплодисментов.
– Сам баран! – подло выкрикнул кто-то из-за забора и, прошуршав, удалился.
В ночное время, и не только по праздникам,
Утром, едва еще только солнце пробуждалось ото сна, а Максим Девочкин еще спал в углу сцены на рояле, пространство Дворца Просвещения заполняли мухи. Набросив на себя черные халаты, мухи, словно пчелы, начинали сновать из стороны в сторону, жужжать, суетиться, начинали собирать пыль. Но так им только казалось. На самом деле они ее еще больше разводили. Им от рождения не дано, например, как пчелам, собирать мед, но они в полной уверенности считают, что стоит им только посмотреть, как собирают мед, так они сразу же смогут научится это делать. Поэтому некоторых своих представителей мухи отправляют на стажировку к пчелам. Не известно, чем те там занимаются, и чему стажируются, но только когда они возвращаются обратно, на них уже блестят другого цвета халаты, на некоторых даже гораздо красивее, чем у пчел.
К сожалению, мухи не умеют понимать человеческого языка, и поэтому по утрам Максим Девочкин вынужден накрываться одеялом с головой.
Семен Петрович, как и Максим Девочкин, не спал всю ночь. Тоска, овладевшая его телом, отняла все его сны и сновидения, сны превратились в реальность и предстали перед ним в образе Варвары Петровны. Развивая диалектику своих чувств, Семен Петрович всю ночь искал законных подтверждений в учебнике философии издания 193… года, но не найдя таковых, решил, что поскольку книга была написана раньше, нежели он увидел Варвару Петровну, то она ничего не может знать об их последующих взаимоотношениях.
Под звуки духового оркестра, который тоже неизвестно почему не спал и по ночам маршировал под стенами Дворца Просвещения, отчего все люди, жившие вокруг, ходили исключительно строевым шагом и даже во снах собирались в колонны и маршировали, устремив свои головы вверх, до тех пор, пока с них не съезжало одеяло или не раздавался гудок с цементного завода. Так вот, под звуки духового оркестра Семен Петрович предстал перед стулом, изображавшим Максима Девочкина.
Семен Петрович сер, наглухо застегнут шеренгами пуговиц. Марш вселяет надежду в его обвисшее, уставшее от тоски и страданий, тело.
На стуле висят единственные брюки и единственный пиджак Максима Девочкина. Не скажешь, что они принадлежат одному человеку. Но поскольку они, действительно, принадлежат одному человеку, умудряясь при этом так сильно отличаться, то создается впечатление… что приобретены они были в разное время, а это, наоборот, говорит о цельности натуры Максима Девочкина.
– Как ты считаешь, – изрядно потоптавшись на месте, произнес наконец Семен Петрович, – Может несознательный элемент стать вдруг сознательным?
Максим Девочкин высунул голову из под одеяла, посмотрел заспанными глазами на Семена Петровича и сказал:
– Нет, не может.
– Я и сам знаю, что не может, – согласился Семен Петрович. – А, быть, все-таки может? – как-то уж особенно жалобно добавил он.
– Может, все-таки может, – обнадежил товарища Максим Девочкин и, еще раз посмотрев на Семена Петровича, добавил: Как можно заниматься философией, когда вокруг столько… жизни? Нет, зря, Семен Петрович, ты говоришь, что ты материалист. Ты – идеалист.