Идеальный финал
Шрифт:
Когда Генри полностью овладевает моим телом и разумом, в период входа в потерянные, далекие и невероятные сновидения, я могу почувствовать его холод, увидеть своими глазами все мечты, что складывались в голове, как кубики головоломки. Все извращенные фантазии без спроса врываются в мои глаза, вся жестокость, желание убивать всех этих жалких и мерзких владельцев бренных тел, считающих себя важными людьми. Я слышу его дьявольский смех, все пожелания, ненависть к безвольным рабам системы. Похоть, гниль, мерзость — уничтожают остатки моего разума. Все мои страшные мечты — это и есть воплощение чистого зла, которое я теперь нарекаю «Генри».
В моем «Иллюзории»
Генри — чистое, гениальное зло.
Но кроме Генри в моей душе существует и вторая часть.
Пьеро. Молодой парень, худой и почти не заметный на фоне всепоглощающего мира. Потертые спортивные синие штаны, желтые кроссовки на высокой подошве великолепно сочетаются с широкой черной кофтой с капюшоном, в котором могло утонуть уставшее и печальное лицо. Спущенные рукава до середины ладоней умело скрывают глубокие шрамы разрезанных вен, с которых иногда сочится багровая кровь. Большие карие глаза освещают темные углы разума надеждой и искренностью. На лице пара шрамов от минувших дней. Хватит одного взгляда чтобы понять, как тяжело проживать бесконечные сутки этому образу.
Пьеро все так же верит в чистую, превосходную любовь, считая это чувство самым святым и высоким во всем мире, среди айсбергов недоверия, корысти и похоти. Жалость, сострадание — все это движет его судьбой, заставляя делать необдуманные поступки. Слабовольный образ, который не может никому отказать.
В мельчайших деталях мира он старается увидеть красоту, в каплях летнего дождя, в, падающей на асфальт, крови, в каждом мгновении ветра, который так тихо, шепотом, напевает знакомые, грустные мелодии детства.
Иногда, ночами, он дарит мне свои глаза и мысли. Впервые в жизни я испытываю такое желание к смерти. И это не просто спонтанное решение. Пьеро видит в смерти что-то большее, чем просто окончание минутных стрелок в механизме сердца. Это давно спланированная система комбинаций моего «Иллюзория». На протяжении долгих лет, образ вынашивал, лелеял эту идею, вкладывая душу, куски разбитых надежд и желаний, чтобы в один прекрасный момент, стоя на крыше, сидя в ванной, держа в руке лезвие, или упаковывая таблетки в, широко открытую, пасть, выдохнуть весь груз, который подвешивал его ночами в петли кошмарных снов, который он собирал всю свою жизнь, если ее можно так назвать. Смерть — первозданное искусство. И он, как сам себя любит называть, — «Голос поколения мертвых людей».
В моем «Иллюзории» Пьеро утопает в бесконечной меланхолии и грусти, в ностальгии, несущей в себе боль многих лет, в воспоминаниях, которые так небрежно резали ангельские крылья, в своих мечтах, которым уже не суждено сбыться. Кровь, смерть, самоубийство — его вечные флаги, которые так коварно вдохновляют и пугают. Пьеро — одинокий гений, он ни добр, ни зол, всего лишь одинок в моем пустынном «Иллюзории».
Я так часто пишу о своем «Иллюзории», но не говорю о нем ни слова. Пришло время поднять занавес и показать картины этого явления.
«Иллюзорий» — мой выдуманный Лондон. Почему Лондон? Я всегда в душе хотел быть гражданином Англии, я знаю всю истории, тысячи подвигов, моя любовь к этой стране не имеет границ. Лондон — великий памятник архитектуры и совершенства,
Почему же я тогда не назвал его просто Лондон, а выбрал именно «Иллюзорий»? Я тоже часто задавался этим вопросом, но в итоге нашел ответы. «Иллюзорий» — небольшой остров, среди тысячи бетонных заводов, которые выпускают черные пары высоко в ясное небо, среди миллионов людей, которые так радуются своей жизни, среди сотен стран. Серый выдуманный «Лондон», такой похожий, но и тут же такой другой. Количество людей в нем уменьшено до минимума, лишь Генри, Пьеро и «мертвые» люди, которые дополняют мечты моих образов. Осенний аромат врывается в легкие с каждым вздохом. Этот великолепный вкус воздуха, который так медленно освобождает разум от ненужного хлама, от килограммов груза. Легкий туман заполоняет пустынные улицы, слегка врезаясь в глаза. Тут никогда не встает солнце, не греет своими лучами холодный асфальт. Призрак одиночества и пустоты, он так прекрасен. Тяжелые серые тучи поедают небо, оставляя лишь однотонное полотно, на котором Боги рисуют своими слезами дождь, капли его падают на землю, одаривая ее полноценной прохладой минувших дней. Вечная осень раскрашивает город в тона багровой любви, стыда и примирения, освобождая каждый след в безлюдном мегаполисе «мертвых людей». И так изо дня в день, и лишь поздним вечером разноцветная метель разгоняла тучи, обрисовывая полную Луну, которая сияла высоко в небесах, и маленькие ангелы приклеивали блестящие звезды, чтобы придать еще больше изящества в воображаемый мир. И именно здесь, в этом самом месте, два образа скитаются по пустым улицам.
Самое странное во всем этом, что меня уже нет. Я всего лишь оболочка, ждущая пока ее заполнят. Я мертв. Наблюдатель, который смотрит за борьбой моих образов. Как кукла — марионетка, жду, пока кто-то вдохнет в меня жизнь. Это очень сложно передать словами, можно лишь почувствовать.
Генри и Пьеро, две потрясающих личности, они такие разные, но в чем-то очень похожи, в любви к крови, к смерти, к искусству. Они вдвоем пишут стихи, у Генри более жестокие, у Пьеро напротив романтичные и нежные.
Генри
Я хочу, чтоб наши дети сдохли!
Давай убьем их, это так мило,
Обмажемся бордовой кровью,
И тебе поцелуй подарю на их могилах
.
Я хочу, чтобы их было двое,
Два прелестных милых ангела.
И я уверен это не больно
Мы ведь уже убивали, только вспомни
.
Что нам сейчас для двоих стоит?
Ввести под кожу медленный яд
И при всех расскажем эту историю
Я признаю, что это был лишь я
.
А ты живи дальше, заводи семью
Когда меня повесят в семь утра
Другим детям дай свой приют
А потом, разделай их, ради меня
Ужасное творение гения зла, но с отрывками старых чувств, он пишет редко, но всегда заполоняет свои стихи кровью, мерзостью и жесткостью, за это я его и люблю. У Пьеро другие стихи, намного нежнее и красивей.