Идеальный шторм

ВОССОЗДАНИЕ последних дней шестерых мужчин, пропавших в море, поставило передо мной очевидные проблемы. С одной стороны, я хотел написать полностью документальную книгу, которая сама по себе стала бы образцом журналистики. С другой стороны, я не хотел, чтобы повествование задохнулось под грудой технических деталей и домыслов.

Я подумывал слегка приукрасить второстепенные части истории — разговоры, личные мысли, повседневные дела — чтобы сделать ее более читабельной, но это грозило обесценить факты, которые мне удалось установить. В итоге я решил строго придерживаться фактов, но в максимально широком смысле. Если я не знал точно, что произошло на роковом судне, например, я брал интервью у людей, переживших подобные ситуации. Их опыт, как мне казалось, давал достаточно ясное представление о том, что пережили, о чем говорили и, возможно, даже что чувствовали шестеро мужчин на «Андреа Гейл».

В результате, в книге представлены разные виды информации. Все, что в прямых кавычках, было записано мной в ходе формального интервью, лично или по телефону, и подверглось минимальной правке ради грамматики и ясности. Все диалоги основаны на воспоминаниях живых людей и представлены как диалоги без кавычек. Ни один диалог не был выдуман. Радиопереговоры также основаны на людских воспоминаниях и выделены в тексте курсивом. Цитаты из опубликованных материалов даны курсивом и иногда сокращены, чтобы лучше вписаться в текст. Технические обсуждения метеорологии, волновых движений, остойчивости судов и т.д. основаны на моих собственных изысканиях в библиотеках и, как правило, не имеют ссылок, но я считаю необходимым порекомендовать книгу Уильяма Ван Дорна «Океанография мореходства» как всеобъемлющий и невероятно увлекательный труд о кораблях и море.

Короче говоря, я написал максимально полный отчет о том, что никогда не может быть до конца познано. Однако именно этот непознаваемость и сделала книгу интересной для написания и, надеюсь, для чтения. Я сомневался, стоит ли называть ее «Идеальный шторм», но в конечном счете решил, что смысл достаточно ясен. Я использую слово «идеальный» в метеорологическом смысле: шторм, который не мог быть хуже. Я, конечно, не хотел ни малейшего неуважения к мужчинам, погибшим в море, или к людям, которые до сих пор скорбят по ним.

Мой собственный опыт шторма свёлся к тому, что я стоял на Бэк-Шор в Глостере и смотрел на девятиметровыми волнами, накатывавшими на Кейп-Энн, но этого хватило. На следующий день я прочитал в газете, что судно из Глостера, по опасениям, пропало в море, вырезал статью и сунул в ящик. Сам того не ведая, я начал писать «Идеальный шторм».

Однажды зимним днём у побережья Массачусетса команда макрельного шхунера заметила бутылку с запиской. Судно находилось на Джорджес-Банке — одном из самых опасных промысловых районов в мире — и бутылка с посланием здесь означала только одно: беда. Один из матросов выловил её из воды, соскоблил морскую траву, капитан вынул пробку и, обернувшись к собравшейся команде, зачитал:

«На Джорджес-Банке. У нас оборвался якорный трос, оторвало руль, и судно даёт течь. Двоих смыло за борт, и вся команда уже потеряла надежду, потому что у нас нет ни троса, ни руля. Пусть тот, кто найдёт эту записку, даст знать. Да смилуется над нами Господь».

Записка была со шхуны «Фалкон», вышедшей из Глостера годом ранее. Всё, что от неё осталось, — эта бутылка. Ни тела, ни обломка не прибило к берегу. Что именно случилось с «Фалкон» — прервался ли якорный трос, как написано в записке, или она перевернулась, или ушла на дно от течи, — навсегда останется предметом догадок. Единственное, что известно наверняка: команда в какой-то момент осознала, что обречена, и кто-то нашёл в себе силы написать записку и бросить бутылку за борт. Какой выдержки и ясности ума это потребовало — можно лишь гадать. Человек, написавший эту записку, знал, что умрёт; возможно, волны уже

перекатывались через палубу, когда он вдавливал пробку в горлышко.

ТИХИЙ осенний дождь сочится сквозь деревья, и запах океана так густ, что его можно чуть ли не слизать с воздуха. Грузовики грохочут по Роджерс-стрит, а мужчины в майках, запачканных рыбьей кровью, перекликаются с палуб судов. Под ними океан вздымается к черным сваям и с шумом откатывается назад, к ракушкам. Пивные банки и куски пенопласта поднимаются и опускаются, а лужи пролитой солярки колышутся, как огромные переливающиеся медузы. Лодки раскачиваются и скрипят на привязи, чайки ворчат, прижимаются к чему-нибудь и ворчат снова. Через Роджерс-стрит, за угол «Вороньего гнезда», через дверь и вверх по бетонным ступеням, вдоль коврового коридора и в одну из дверей слева, втянувшись в двойную кровать в номере двадцать семь и накрывшись простыней, спит Бобби Шэтфорд.

У него синяк под глазом. По комнате разбросаны пивные банки и обертки от еды, а на полу — вещевой мешок, из которого вываливаются майки, клетчатые рубашки и джинсы.

Рядом с ним спит его подруга, Кристина Коттер. Это привлекательная женщина лет сорока с рыжевато-русыми волосами и выразительным, узким лицом. В комнате есть телевизор, низкий комод со стоящим на нем зеркалом и стул, как в школьных столовых. Пластиковая обивка сиденья прожжена сигаретами. Из окна видна Роджерс-стрит, куда грузовики заезжают в доки рыбоперерабатывающих заводов.

Дождь все льет. Через дорогу — «Роуз Марин», где заправляются рыболовные суда, а через небольшой заливчик — Государственный рыбный пирс, где они разгружают улов. По сути, пирс — это огромная автостоянка на сваях, а с другой стороны, через еще один заливчик, — верфь и маленький парк, куда матери приводят играть детей. На углу Хаскелл-стрит над парком возвышается элегантный кирпичный дом, построенный знаменитым бостонским архитектором Чарльзом Буллинчем. Первоначально он стоял на углу Вашингтон-стрит и Саммер-стрит в Бостоне, но в 1850 году его подняли домкратами, погрузили на баржу и перевезли в Глостер. Именно там мать Бобби, Этель, вырастила четырех сыновей и двух дочерей. Последние четырнадцать лет она работает дневным барменом в «Вороньем гнезде». Дед Этель был рыбаком, обе ее дочери встречались с рыбаками, а все четыре сына в разное время тоже рыбачили. Большинство из них продолжают этим заниматься.

Окна «Вороньего гнезда» выходят на восток, на наступающий день, над улицей, по которой на рассвете проезжают рефрижераторные грузовики. Постояльцам не удается поспать подольше. Около восьми утра Бобби Шэтфорд с трудом просыпается. У него льняно-каштановые волосы, впалые щеки и жилистое тело, видавшее тяжёлую работу. Через несколько часов он должен быть на борту меч-рыболовного судна «Андреа Гейл», которое отправляется в месячный рейс на Большую Ньюфаундлендскую банку. Он может вернуться с пятью тысячами долларов в кармане или не вернуться вовсе. За окном стучит дождь. Крис стонет, открывает глаза и щурится на него. Один глаз Бобби цвета перезрелой сливы.

— Это я?

— Ага.

— Господи.

Она секунду разглядывает его глаз. — Как я до него дотянулась?

Они выкуривают по сигарете, натягивают одежду и ощупью спускаются вниз. Металлическая противопожарная дверь выходит в переулок; они толкают её и идут к входу с Роджерс-стрит. «Воронье гнездо» — строение во всю длину квартала, в псевдотюдоровском стиле, напротив «Рыбной компании Дж.Б. Райт» и «Роуз Марин». Считается, что его витринное стекло — самое большое барное окно в городе. Немалое достижение в городе, где окна в барах делают маленькими, чтобы клиентов через них не выбрасывали. Старый бильярдный стол, таксофон у двери и стойка в форме подковы. «Будвайзер» стоит доллар семьдесят пять, но сплошь и рядом находится рыбак, только вернувшийся с рейса, который угощает весь зал. Деньги утекают у рыбака сквозь пальцы, как вода сквозь рыболовную сеть; один завсегдатай набрал кредит на четыре тысячи долларов за неделю.