Идентификация Борна
Шрифт:
– Очень хорошо.
– Я только не хочу больше насилия. Я не хочу ничего знать и не хочу ничего видеть. Я лишь хочу…
– Знаю! – прервал он ее. – Вы хотите вернуться к налогам, которые вводил Цезарь или, что еще лучше, к Пуническим войнам… Если он или она скажет что-нибудь в этом роде, то объясните им, что это сообщение на словах и должно быть передано только человеку, внешность которого вам описали.
– А если меня спросят, как он должен выглядеть? – холодно осведомилась она, замирая от страха.
– У вас прекрасная головка, доктор.
– Я педантична и к тому
– Скажите им, чтобы они убирались ко всем чертям! Пусть кто-нибудь другой разбирается с ними, и после этого потихоньку отходите от двери.
Мари подошла к квартире и нажала на кнопку звонка. Внутри раздался какой-то странный звук, и после этого послышался мужской голос:
– Кто там?
– Боюсь, что я не смогу разговаривать с вами по-немецки, – пробормотала она.
– Говорите по-английски. В чем дело? Кто вы такая?
– У меня к вам срочное сообщение от друга из «Альпенхауза».
– Подсуньте его под дверь.
– Я не могу этого сделать, это сообщение на словах. Я должна лично передать его человеку, портрет которого мне описали.
– Хорошо, сейчас.
Щелкнул замок, и дверь отворилась. Борн отделился от стены и встал в дверном проеме.
– Вы безумец! – заорал человек с двумя обрубками вместо ног, передвигаясь в кресле на колесах. – Убирайтесь отсюда!
– Я уже устал это слушать, – заявил Борн, втаскивая женщину внутрь и закрывая за собой дверь.
Ему не потребовалось уговаривать Мари, чтобы та направилась в соседнюю комнату на время разговора с калекой. Она сделала это без всякого сопротивления. Безногий Чернак был в панике, его опустошенное лицо было абсолютно белым, а непричесанные сероватые волосы росли на шее и закрывали лоб.
– Что вы от меня хотите? – возмутился Чернак. – Вы же клялись, что та последняя передача будет последней на самом деле. Я не могу больше этого делать и рисковать! Отправители здесь уже побывали. И ваши предосторожности не имеют значения, если они уже побывали здесь. Если один из них оставит где-нибудь мой адрес, пусть даже по небрежности, то мне конец!
– Вы прилично получили за риск, которому подвергались, – заявил Борн, стоя перед креслом.
Его мозг лихорадочно работал, пытаясь найти хоть какое-нибудь слово, которое могло бы быть запалом к взрыву, из которого прорвался бы поток информации. Тут он вспомнил о конверте. Толстяк из «Альпенхауза» упоминал о нем несколько раз.
– Очень мало по сравнению с величиной риска, – возразил Чернак, покачивая головой и учащенно дыша. Обрубки его ног нервно перемещались по креслу. – Я был вполне всем доволен, когда вы вторглись в мою жизнь, мой господин. Старый солдат, прошедший длинный путь, прежде чем оказаться в Цюрихе, калека, который не помышлял ни о чем другом, как только свести концы с концами, рассчитывая разве лишь на старых друзей, встретив вас, я…
– Я тронут, – коротко бросил Борн. – Давайте поговорим лучше о конверте, который вы передали вашему обожравшемуся другу в «Альпенхаузе». Кто вам дал его?
– Отправитель. Кто же еще?
– Откуда он прибыл?
– Откуда я знаю! Конверт появился в почтовом ящике,
– Но вы открывали его!
– Никогда!
– Предположим, я скажу, что некоторая сумма денег пропала.
– Этого не может быть. Я ничего не знаю. Зачем вы появились?
«Потому что я хочу знать. Потому что потерял рассудок. Я вижу и слышу, но ничего не понимаю. Я дееспособен, могу мыслить, но у меня нет памяти… Помогите мне!»
Борн тихо отошел от кресла. Активный допрос не получался. Потом он совершенно бесцельно подошел к книжному шкафу, рядом с которым было развешано несколько фотографий, пояснявших личность их владельца. Группы немецких солдат, многие из которых с овчарками позировали фотографу на фоне ограждений, где над высокими воротами проступала часть надписи: ДАХ…
ДАХАУ…
Человек сзади него пошевелился! Борн обернулся. Безногий Чернак засунул руку в брезентовую сумку, висевшую на кресле. Его глаза безумно блестели, а опустошенное лицо было перекошено. Рука резко поднялась вверх с короткоствольным револьвером, и, прежде чем Борн сумел добраться до калеки, раздался выстрел. Выстрелы следовали один за другим. Леденящая боль пронзила левое плечо, затем голову… О боже!
Борн упал на ковер, отбросил тяжелый торшер в сторону калеки и, перекатившись, оказался рядом с креслом. Он ударил его правым плечом, сбрасывая безногого с кресла и доставая из кармана пистолет.
– Они заплатят за твой труп! – вопил Чернак, корчась на полу и стараясь выбрать позицию для стрельбы. – Ты не загонишь меня в гроб! Я сам вколочу тебя туда! Карлос заплатит! Он заплатит, вонючий шакал!
Борн уклонился и выстрелил. Голова калеки дернулась назад, и из его горла потекла кровь: он был мертв.
Из соседней комнаты послышался крик – глубокий, протяжный и активно заполняющий все вокруг. Женский крик… Конечно, это был женский крик… Кричала его заложница, его проводник из Цюриха! О боже! Он должен сосредоточиться! Его голова была в агонии. Виски разламывались от боли… он должен уходить… выстрелы… Выстрелы были сигналом тревоги. Он должен забрать заложницу и убраться отсюда прочь! Комната… комната… где она?
Крик… вой… нужно двигаться в направлении крика. Борн добрался до двери и распахнул ее. Женщина… его заложница… Черт побери, он не мог вспомнить ее имя! Она прижималась к стене, по ее лицу текли слезы, а перекошенные губы дрожали. Он кинулся к ней, схватил за руку и попытался вытащить ее оттуда.
– Боже мой! Вы убили его! – вопила она. – Старого калеку!
– Прекратите!
Борн резко толкнул ее к двери, открыл и потащил за собой в холл, с трудом различая расплывчатые фигуры в открытых дверях соседних квартир. Они двигались, растворяясь в окружавшем их тумане, двери хлопали, со всех сторон доносились вопли. Он держал женщину левой рукой. И это требовало огромных усилий, так как при каждом резком движении в раненом плече появлялась невыносимая боль. Толкая женщину вперед, он использовал ее как опору для левой руки. В его правой руке находилось оружие.