Идол
Шрифт:
Короткая заминка. Шёпот:
— Хотя, одна моя подруга мне говорила… хотя, это, может быть, и неправда… но, в общем, она мне говорила, что их сочинил Алексей Лунев.
— Ммм, тот самый Лунев? Он разве в Ринордийске?
Угу, типа это было неизвестно.
— Конечно! Ты разве не знал? Он вернулся в конце августа.
— Не знал, не знал, виноват. Если это действительно Лунев… Не перевелись ещё в нашем краю поэты. Это, — рука приподнимает рукопись и слегка встряхивает её, — не побоюсь этого слова, шедевр.
— Я знала, что ты оценишь. Я как-то не очень
— Ты хорошо сделала, что переписала. Мимо таких вещей нельзя проходить.
— Ты тоже передашь кому-нибудь?
— Конечно. Разумеется.
Мимолётный поцелуйчик, а потом она ушла.
Ещё один взгляд вскользь по рукописи. Умница, поэт! Нечего сказать.
Вот цепочка и пришла к своему логическому завершению. Адрес Лунева имеется. Остаётся только…
Рука на телефоне. Звонок в поздний вечер.
Лунев вышел из дома. Было утро; туман ещё не полностью рассеялся, на траве лежала роса.
Прохлада. Он поддёрнул вверх воротник куртки: холодно становится по утрам и вечерам, нехорошо это. Ещё немного, и днём станет так же холодно. А потом пойдёт снег. И это ознаменует начало зимы, неважно, кончится к тому времени ноябрь или нет. Как ни крути.
Внезапно Лунев подумал о том, что зима в столице — это всё-таки достаточно легко, не так уж холодно. Город в любом случае греет: все эти фабрики, автомобили, отопление в домах, в конце концов. Фиолетовый — цвет тёплый, даже если его пересыпать снегом — всё равно будет пробиваться. Зима здесь — наверно, не совсем и зима, смягчённая такая версия с поблажками. Не то, что к востоку отсюда, далеко от Ринордийска, где-нибудь в степях приозёрья.
Так, с чего он вдруг подумал о приозёрье? Никогда туда не ездил и не собирается. Пожалуй, довольно с него и столицы. Да-да, он не требовательный.
Впечатлений для дальнейшего творчества хватит даже из тех, что уже были, хватит на многие месяцы вперёд. А холодное время года он всё же предпочитал провести в комфортной городской квартире со всеми достижениями цивилизации. А из окна можно спокойно наблюдать, как снаружи буйствует метель, с воем заметая снегом улицы Ринордийска. Она красива, метель. Когда за стеклом.
Зачем же тогда он вышел на улицу? А, просто так. Почему-то захотелось, или даже не захотелось, а где-то внутри для чего-то потребовалось, неосознаваемо и потому совсем непонятно. Просто зайцу стукнуло именно здесь сделать петлю и пройти обратно по собственным следам, а вот тут совершить длинный прыжок далеко в сторону, наверно, чтобы прервать цепочку и запутать погоню. Это не приходит в голову, просто вдруг выкидывается — раз! и сделал так, а не иначе. Чем руководствовался? Не спрашивайте.
Дома слегка светились на восходящем солнце. Свечение было холодным, но приятным на вид. Как будто обещало что-то, не слишком нежничая, но твёрдым уверенным тоном. Будто всё обновилось: новые дома под новым светом, новое утро нового дня, новое начало. Будто мир проснулся, разбуженный ещё одним шансом: может, эта попытка будет удачной?
Лунев
Трансформация медлит, и минуты затянулись… Он — уже не он, и мир — уже не мир, но пока ещё и ничто другое… Бред, бред! Утро только недавно началось, а в голове уже всякие бредни. Муть какая непонятная — с ночи осталась, что ли? Ночью он спал, не блуждал ни в каких мирах и ничего не сочинял. Это что-то происходит с его головой, если обычное утро видится ему не пойми какой невидалью. Доигрался с запретными темами: от постоянного волнения крышу, похоже, начало сносить.
Так, и куда мы шли? Он в недоумении остановился. Город галереей уходил вдаль перед его взором, светлые дома выстраивали убегающие ряды и сходились далеко впереди, замыкая панораму. Они не выглядели настоящими и больше походили на красивые картонные декорации. Но декорации, несмотря на всю ненатуральность, дарили чувство защищённости.
Умиротворение. Покой. «Всё хорошо», — говорили они.
Он стоял и смотрел.
— Алексей Лунев? — произнесли сзади.
Он развернулся.
— Да…
— По нашим данным, вам принадлежит авторство стихов, направленных против действующей власти.
«Я попал», — подумал он, оглядывая двух людей в чёрной форме госслужащих. Вслух ничего не сказалось.
— Пройдёмте. Нам необходимо провести обыск в вашей квартире.
«Чёрт, я не сжёг рукопись! — вспомнил Лунев. — Она лежит в ящике моего стола и написана моим почерком. Чёрт, чёрт, чёрт, мне должно было прийти в голову сжечь её!»
Они поднялись наверх, в квартиру.
В последнее время, где-то около недели, на вечерних встречах собиралось не так много народа, как раньше. Они верили, что это из-за холодов.
Период с октября по апрель — своеобразная проверка на прочность, богемность, если хотите. В летние вечера совсем не трудно и весьма приятно собраться где-нибудь в компании, можно даже мимоходом, по пути, поболтать о том, о сём, покосить под оригинала, творческую личность. С наступлением глубокой осени такое желание, как правило, поубавляется. Так они отличали «своих». «Свои» в отличие от «сезонных», «временных», не исчезали на зимовку; только их стараниями кипящий ключ продолжал бить, не замерзая, круглый год, неважно, были они талантливы или посредственны, служители искусства по призванию или искатели общества и развлечений.
Нет, это не из-за ноября. Слишком мало людей. Слишком мало. Так не бывает обычно. Даже добрая половина «своих» куда-то подевалась. Что за мор их косит…
Рита поплотнее укуталась в шерстяной шарф, неуютно озираясь по сторонам пустующего парка. Погода мало подходила для встречи под открытым небом — ещё и ветер разыгрался помимо прохлады, — но, с другой стороны, что делать в помещении? Уныло и скучно — всегда. А сейчас особенно. В огромных помещениях Дворца Культуры их небольшая компания будет смотреться, как пострадавшие в убежище.