Идол
Шрифт:
— Подожди, — прервал его Зенкин. — Хочешь сказать, стихи приходят к тебе из другого мира? Знаешь, проползают так в голову: ш-ш-ш! — он руками изобразил нечто наподобие ползущих змей. Все засмеялись.
— Может… Не знаю, — Лунев, несмотря на внешнюю весёлость, чувствовал, что вся его уверенность куда-то пропадает, и экран отчуждённости снова встаёт между ним и окружающими. — Может, мне их приносит кто-нибудь…
— Это муза! — засмеялся Редисов. — Конечно же, как мы сразу не догадались! Наш Лёха — гениальный поэт, и как у любого гениального поэта, у него есть своя муза.
— Хорошо,
Пока Лунев обдумывал, как лучше выразить то очевидное для него, что ни в какую не могли понять другие, в разговор вступила фройляйн Рита:
— Ох, господа, вы сейчас говорите много странных слов, которые мне напрочь непонятны, так что я совершенно запуталась, о чём идёт речь. Ich kann nicht verstehen euch. [3]
3
Я не могу вас понять.
— Мы и сами не очень-то ферштейн, — признался Редисов и взял инициативу на себя. — А как по вашему, что требуется человеку, чтобы он действительно чего-то добился в искусстве? Разумеется, помимо таланта и определённой порции удачи?
— Впечатления, — перебил Зенкин. — Конечно, прежде всего новые впечатления, чтобы было, о чём писать. Чтоб постоянно появлялось что-то новое, что-то менялось. Без этого вообще никак.
Лунев осторожно заметил:
— А по-моему, важнее… способность… не знаю, как это назвать… чувствовать… по-особенному… как будто замечать что-то, что обычно не видно… способность увидеть в другом ракурсе.
Он знал, что сказал галиматью, но точнее выразить не мог. Неудивительно, что его не поняли и, сочувственно глядя, решили просто вежливо промолчать; он и не надеялся на другую реакцию.
Редисов задумался, прикидывая, что ответить на собственный вопрос.
— Активность, — сказал он, помолчал и продолжил. — Я имею в виду, что надо, чтоб ты был в курсе того, что творится в мире, общался с людьми. Чувствовал своё время, как говорится.
— А знаете, что самое главное, liebe Herren? — Рита встала с тахты и привалилась спиной к высокому шкафу. — Главное — желание. Если захочешь — сможешь всё, что захочешь. А если не смог, значит, не сильно-то и хотел.
Речь её, как и любая другая речь, не вызывали сейчас раздражения у Лунева: он был слишком отстранён и просто выслушивал всё, не сопротивляясь ни одной точке зрения.
Редисов задумался.
— Вы скорее правы, фройляйн, чем не правы, — заключил он после молчания. — Но вот о чём ещё мы не сказали: по-моему, человеку искусства не помешает ум.
— Не помешает, — Лунев слегка улыбнулся. — Скажем, ум необходим. Вам не кажется? Образованность, знаете ли…
Фройляйн Рита прищурилась.
— Так ум или образованность? — спросила она.
— Одно предполагает другое, — спокойно объяснил Лунев. — Никто же не посчитает необразованного человека сильно умным и способным.
— Глупости! — перебила Рита, в глазах её зажёгся недобрый огонёк. — Кто вообще придумал эту тупую формулу? Вы, Лунев, вы закончили какой-то вуз и теперь сравниваете, а как вы можете сравнивать, если вам не с чем? Просто поверили кому-то, кто сказал это до вас! Вот из-за таких, как вы, и получается: кто-то ляпнул глупость, остальные поддакнули и всё общество заражается бессмысленными абстракциями. «Высшее образование необходимо каждому» — зачем? Оставьте его тем, кому оно нужно. В жизни полно и других дел.
Зенкин ошарашено выслушал яростный поток речи, рассмеялся:
— И это говорит наша золотая медалистка Рита!
Фройляйн всю передёрнуло, и она сверкнула глазами на Зенкина.
— Замолчи, — цыкнула она.
— Почему же? Знаешь, что? — обратился он к Луневу. — Она ведь по всем урокам готовилась. Всё время руку тянет, на все вопросы отвечает, во всех четвертях — одни пятёрки, — говорил он с восхищением. — Надо от класса контрольную написать или диктант — так кого послать, Риту, конечно. На олимпиаду — Рита, на конкурс — Рита, что-нибудь ответственное поручить — только Рите, кому же ещё. В общем, отличница-активистка, гордость школы.
— Зенкин, прекрати! — крикнула фройляйн. — Я же не рассказываю, как год назад ты ратовал за восшествие идола.
Неловкое молчание надолго повисло в комнате.
Наконец, Зенкин пробормотал:
— Тоже, сравнила…
— Это правда? — спросил Лунев, когда они уходили.
— Да, — Зенкин в противоположность своим обычаям был молчалив и задумчив.
— Понимаешь, — заговорил он, — года два назад, когда ты уезжал… Ну, ты помнишь, что творилось?
— Смутно, — честно ответил Лунев.
— Это был настоящий разброд. В государстве, в умах… Везде. Никто не знал, куда двигаться дальше, к чему идти; все метались туда-сюда, каждый пел на свой лад. Никто ни за что не отвечал, никто ничего не знал. Каждый сходил с ума, как хотел. Совсем, как на наших встречах — и так вся страна. Нет, это неплохо, мне даже нравилось. Но долго так жить нельзя.
Он переглянулся с Луневым, будто упрашивая его поверить на слово, что нельзя.
— И я тогда подумал, что нужна сильная рука, чтобы всех построить. Что авторитарный правитель принесёт нам порядок и какую-то стабильность. Что это… в общем, что это надо стране.
— Ты это говорил? — уточнил Лунев.
— Да. Я много с кем делился своими мыслями. Я говорил об этом на наших встречах. А через год… — он замолчал.
— А через год появился Он.
— Да. И тогда я даже радовался, что всё так повернулось. Я, наверно, восхищался Им. Даже написал несколько стихотворений в Его честь, — Зенкин покраснел. — Да. Я их написал.
Лунев обдумывал услышанное, но мыслями своими с приятелем делиться не торопился. С непроницаемым лицом он протянул:
— А ты понимаешь, что твои речи могли тоже сыграть роль в сложившейся ситуации?