Идущие в ночи
Шрифт:
Ровно шумели форсунки. Слабо булькала невидимая жижа в реакторе. Мерно вращался транспортер в сушилке, ссыпая на поднос белую струйку порошка. На длинном столе лежали полиэтиленовые упаковки, пухло набитые героином. И снова, глядя на четырехугольные, толстые, как подушечки, пакеты, Басаев моментальной единой мыслью увидел просторную родовую усадьбу в Ведено, соседние, в ярких маковых пятнах, горы, радужную, как павлинье перо, рекламу московского казино, открытый кейс с зеленоватыми пачками денег и вскрытые деревянные ящики, в которых, словно спелые зерна в стручке, лежат «Калашниковы», отливая масляной пленкой.
– Шамиль, ты сказал, что, когда приблизится фронт, ты нас отпустишь. – Инженер осторожно, словно боясь спугнуть неверной интонацией, несвоевременной просьбой хрупкое,
– Конечно, отпущу. Приехал, чтобы вам об этом сказать. Завтра отпущу. А то скоро сюда штурм докатится.
– Спасибо, Шамиль! Пусть Аллах отблагодарит тебя долгой жизнью! – Инженер весь светился от счастья, и рабочие, стоявшие поодаль, переглядывались, молча, радостно улыбались. – Шамиль, но как мы уйдем из города? Повсюду стреляют. Везде мины, снаряды. – Инженер, радостно переживший известие о скорой свободе, теперь заботился о том, как бы воспользоваться этой свободой, выбраться невредимым из Грозного.
– Есть два коридора для мирных жителей. Мы вас проводим. Подымете белые флаги, и русские не станут стрелять. Уйдете спокойно из Грозного.
– Шамиль. – Инженер набрался смелости, решил рискнуть, воспользовавшись благодушным расположением грозного могущественного человека. – Может быть, ты дашь нам что-нибудь на дорогу? Немного денег? А то придем домой с пустыми руками. Сам знаешь, как люди живут. Едва на хлеб наскребают. Может, немного подбросишь?
– Конечно, вы хорошо потрудились. Ты – инженер отличный, настоящий химик. Завтра вас рассчитают, дадут зарплату.
– Спасибо, Шамиль! Пусть тебе все удается, и в военных, и в мирных делах! Я всем говорю, что ты благородный человек!
Он повернулся к своим товарищам, и они, все так же молча, благодарно улыбаясь, кивали в знак согласия головами.
– Хотел тебя спросить. – Басаев медлил завершать разговор, медлил оборачиваться к одноглазому Махмуту, терпеливо ожидавшему поодаль с пеналом огнемета. – Ты говорил, что после смерти души не узнают друг друга в раю. – Басаев не хотел прерывать разговор с маленьким осетином, в чьих умных исстрадавшихся глазах светилась благодарность и счастье. Между ними существовала невнятная связь. Осчастливив осетина, породив в нем благодарное чувство, Басаев испытывал неясную, необъяснимую зависимость от этого осчастливленного им человека. Их связывал тонкий живой стебелек отношений, который робко прорастал в его угрюмую ожесточенную душу, где долгие годы не было места состраданию, милосердию, а гнездилось страстное, хищное чувство удачи, погони, смертельного риска и ненависти. – Ты считаешь, что души, если они после смерти встретятся вдруг в раю, то не узнают друг друга?
– Не узнают, Шамиль. Все, что связано с земным обличьем, останется здесь, на земле. Души сбросят свои обличья, свои имена и воспоминания. Оставят их здесь, на земле, и, легкие, свободные, воссядут в раю среди подобных себе! – Осетин восторженно смотрел на Басаева, ценя драгоценную возможность открыть свою сокровенную веру грозному властелину, в душе которого есть место свету, духовному поиску и сомнению. – У райских душ не будет внешности. Не будет голоса, зрения. Там будет все по-иному. Я видел книгу древних персидских художников. Там райские пиры, танцовщицы, столы с угощениями. Души, попавшие в рай, наслаждаются ласками красавиц, охотятся на фазанов, едят фрукты и сладости. Там будет жизнь, но только без грехов и болезней.
Басаев испытывал томительное, неясное чувство, которое пережил когда-то в Абхазии, когда отряд пробирался лесами, избегая грузинских засад. На опушке, на зеленом лугу, натолкнулись на пастушка, пасущего стадо зеленоглазых овец. По жестоким законам спецназа он должен был уничтожить свидетеля, убить пастушка. Но такое тонкое было лицо у мальчика, такой солнечный, чистый луг, такие белые зеленоглазые овцы, что он провел отряд мимо, устроил привал на берегу горной речки. Их настигли грузины и перебили половину отряда. С пулей в плече, кувыркаясь в горном потоке, расшибаясь о камни, он клял себя за свое малодушие, помешавшее убить пастушка.
– Чтобы
– Что ты сказал, Шамиль? – переспросил осетин.
– Вы все ненадолго уйдите. Мы должны провести совещание. – Басаев оглянулся на Махмута, сделал знак вооруженной охране.
Работники все еще продолжали улыбаться, благодарно взирали на Басаева, но их уже грубо теснила охрана, выталкивала из освещенного помещения цеха. Загоняла в соседний отсек, понукая, надавливала автоматами. Маленький осетин пытался что-то крикнуть Басаеву, выныривал из-под локтя Махмута. Но одноглазый великан сгреб его за шиворот, пихнул в дверь. И Басаев, углядев напоследок его несчастное лицо, забыл о нем навсегда, словно отрезал бритвой. Приобщил к пустоте, в которую превращалось множество ненужных попадавшихся в его жизни людей.
– Заберите продукт, – приказал он. Смотрел, как охранники бережно, прижимая к груди, выносят наружу пухлые пакеты с наркотиком. Другие плещут из канистры бензин, поливая столы, реактор, контейнеры с маковым сырьем.
Махмут, стягивая с плеча огнемет, повернул к командиру мясистое, перечеркнутое черной повязкой лицо, на котором одиноко сверкал яростный глаз.
– Кончай, – приказал Басаев.
Махмут пнул дверь, вставил в нее трубу огнемета. Раскаленный шар умчался в тесный отсек, промерцал ослепительной вспышкой, превращая каждую пылинку и волос в слепящую плазму, оплавляя в жидкое стекло бетонные стены. Наружу вырвался жаркий хлопок, хвост раскаленных молекул. Пахнуло душным паром огромного мясного котла. В проеме дверей дрожал и светился воздух, словно в нем исчезала и гасла уничтоженная материя.
Басаев уходил из коридора, стараясь не дышать, чтобы в легкие не попали мерцающие безымянные частицы. Уезжал от черного дома, в подвале которого, невидимый, бушевал пожар.
Ночью, в бункере, в глубоком глухом отсеке, увешенном коврами, на низком ложе с шелковым цветастым одеялом, он ждал любовницу Верку. Сидел по-турецки, скрестив ноги в толстых шерстяных носках, оставив на полу восточные, шитые бисером чувяки. Глядел, не мигая, на две скрещенные серебряные сабли, чувствуя бритой головой дуновения теплого воздуха. Исчезнувший день висел в сознании как огромный бесшумный взрыв, в котором, подброшенные ударом пролетевшего времени, колыхались видения. Бегущие по снегу, уклонявшиеся от снайперов стрелки. Горящий танк с черным косматым взрывом. Школьник Ваха с тяжелым, заостренным гранатометом на крыше высотного дома. Трепещущая в небе оранжевая мертвенная звезда. Горбоносое лицо Илияса, на которое падает россыпь сырой земли. Колючий огонек телекамеры, освещающий бледное, избитое лицо русского пленного. Вспышка огнемета в руках великана охранника и мерцающий, словно гаснущий экран телевизора, проем открытых дверей. Видения, как души исчезнувших, убитых событий, толпились в его воображении, ударялись о невидимую прозрачную преграду, не могли покинуть удерживающий их сосуд. Он ждал Верку, чтобы та своими легкими прикосновениями и сладкими, бессмысленными воркованиями стерла рисунок миновавшего дня, приготовила его к безмятежному сну.
Верка была русской девкой из псковского захолустного городка, попавшая в компанию веселящихся, загулявших чеченцев, перепроданная ими за бесценок суровому ингушу. Из его тесной земляной ямы полетела по рукам мелких полевых командиров, торговцев пленниками, зажиточных скотоводов и земледельцев, скрашивая своим белым телом, льняными волосами и синими обморочными глазами скоротечные гульбища воюющих мужчин, скучающих охранников, стареющих чабанов и садоводов.
Басаев углядел ее однажды в Сержень-Юрте, явившись наказывать провинившегося командира, и тот, заметив в чернильных глазах Басаева рыжую искру желания, подарил ему Верку вместе с трофейным пистолетом-пулеметом, снятым с убитого подполковника. С тех пор Басаев держал ее при себе, в потаенной глубине бетонного бункера, где она днем объедалась шоколадом, вышивала платки и полотенца, играла сама с собой в карты, а поздней ночью под охраной Махмута доставлялась в покои Басаева, утоляла его жаркую свирепую страсть.