Идущие в ночи
Шрифт:
– Кто-то видел, вроде он шел к вертолету, – пояснил начальник штаба. – Полетел в Моздок. Сына его перевезли в моздокский морг. Вместе с сыном отправился.
– Жаль Анатолия Васильевича, – сокрушенно покачал головой генерал. – Единственный сын… Пусть берет отпуск и летит хоронить. Теперь ему нужно много сил душевных… Так, ну а дальше? Как их дальше мочили? – Он требовал продолжения рассказа, который его возбуждал, питал энергией утомленный дух.
– А потом их всех осветили! Люстры повесили, как в Колонном зале Дома Союзов! И пулеметами с флангов! Они бегут, а под ними земля взрывается! Тысячу наколотили,
– Послать вертолет, пусть их «нурсами» успокоят! Из жалости! – хмыкнул генерал. – Или лодку послать с пулеметом! Пусть их добьет! «Лодка милосердия» называется!..
Оба засмеялись шутке, и начальник штаба разгладил свой пышный ус, завернув на его конце тонкий золотой завиток.
– Басаев жив, ушел? – спросил генерал. – После того, как сработает самоликвидация минного поля, сразу послать разведчиков для опознания Басаева… Ты его, часом, не разглядел в ночной бинокль?
– Кто же его разберет среди ночи. Я его и днем не узнаю… Разрешите анекдот про то, как распознать Басаева.
– Говори.
– Вот, значит, наш спецназ изловил латышскую снайпершу. Ну, мужики долго живут без женщин, раздели ее, приготовились. Глядят, а у нее на ляжках татуировка, выколоты два чеченца. «Кто такие?» – спрашивают. «Один, – говорит, – Масхадов, другой Басаев…» – «Где какой?» – «Сама не знаю…» Ну, стали гадать, не могут разобраться. Позвали из села муллу. «Давай, – говорят, – отец, покажи, где Масхадов, а где Басаев». Мулла смотрел на одного, на другого, говорит: «Не знаю, который из них, слева или справа. А в центре точно Хаттаб!»
Генерал первый захохотал, раскрывая румяные губы с белоснежными зубами. И оба захохотали, крутили головами, повторяя: «А в центре точно Хаттаб!..»
Генерал позвал порученца, и тот возник, как расторопный удалец из сказки:
– Принеси нам по рюмке. И чего-нибудь там закусить…
За брезентовым пологом словно заранее был приготовлен подносик, и на нем – раскупоренная бутылка коньяка, рюмки, нарезанная белая рыба.
– Ну, что хочу сказать! – Генерал поднял рюмку. – Выпьем за русскую Победу!
Торжественно чокнулись, выпили залпом, радостно оглядели друг друга.
– Разрешите войти, товарищ генерал! – В палатку, слегка стесняясь, заглянул замначальника разведки Сапега. – Тут такая история… Спецназ захватил одну вещь.
– Снайпершу? – хохотнул генерал. – «А в центре точно Хаттаб!»
Начальник штаба засмеялся, распушив свежие лихие усы.
– Захватили кассету. Какой-то репортер, то ли француз, то ли чечен, нарвался на пулю. Стали смотреть кассету, а там заснят их вчерашний проход по Сунже. Здорово снято, как в кино. Решили вам показать, товарищ командующий.– Он протянул кассету, оглядывая палатку, находя стоящий в стороне телевизор с видеоприставкой. – Разрешите поставить?
– Ставь! А ты, Назаров, налей по Второй!
Сапега опустил на солнечное оконце брезентовую занавеску. Поставил кассету. Включил телевизор. И в сумерках на экране без единого звука возникло зрелище. Пылающие «мерседесы», охваченные пламенем «вольво», взлетающие в ярком бензиновом факеле джипы. Черные, едва различимые контуры нефтяных цистерн и хранилищ, трубопроводы и башни, в колеблемой сфере света крохотное цветущее деревце,
– Попался, гад, в волчью яму! – Командующий радостно тянулся к экрану, словно дышал этим оранжевым светом, наслаждался видом гибнущего врага. – Уши-то тебе пообрезали!
Отрок лежал на спине, прижав к груди хромированный кассетник, выпуская из маленького приоткрытого рта оранжевое облачко пара.
– Скоты, детей не жалеют!..
Согбенная, впряженная в сани фигура бежит, надрываясь в постромках, и длинный огонь прокалывает ее, мотает и валит в снег.
– Заложников взяли, скоты… Басаевский почерк!
Камера скользнула по воронке, парной и липкой. Прошла по человечьей ноге, у которой, казалось, было два коленных сгиба. По второй, с истерзанной штаниной и отломанным башмаком. Осмотрела пальто, расстегнутое на груди, и две руки, сложенные крест-накрест, словно в гробу. Остановилась на лице с открытыми немигающими глазами, на которые надвинулась тень от лежащей рядом кожаной кепки.
– Стоп! – крикнул генерал. – Это Пушков!..
Камера заглядывала в лицо человеку, словно щупала ему лоб, а потом обозрела панораму с черной, сверкающей рекой, по которой бежали рыжие отсветы, извивались желтые змеи, и люди сыпались в воду, а со дна взлетали буруны, словно на людей набрасывались страшные подводные твари.
– Отмотай назад! – приказал генерал. – Разве не видишь? Пушков!..
– Так точно! – охнул Сапега. – Как же мы просмотрели!
И они снова смотрели пленку, лежащего на снегу начальника разведки, стараясь разглядеть в нем признаки жизни, какое-нибудь шевеление, облачко пара у рта.
– Вертолет! – приказал генерал. – Туда! – Он повернулся к начальнику штаба. – Сам полечу! Вывезем без посадки на мины! Спустим трос!
– Вам опасно лететь, Геннадий Николаевич, – возразил начальник штаба. – Еще остались живые чеченцы. Могут из пулемета достать.
– Выполняйте! – приказал генерал. И снова перематывал пленку, смотрел на знаменосца, на волка, на отрока с блестящим кассетником. И на Пушкова в осеннем пальто, с оторванными ногами, сложившего руки крест-накрест.
Вертолет с бойцами спецназа шел от Ханкалы на Грозный. Генерал поместился в кабине между первым и вторым пилотом, горестно глядел на мельканье полей, лесных полос, шоссейных дорог, по которым с неровными интервалами в обе стороны катили военные колонны. Город возник, как муть, затмевающая солнце. Как вялое курение больших и малых дымов, истекавших из развалин. Обглоданные коробки, клетчатые, без крыш, напоминали отпечаток огромной рубчатой подошвы, наступившей на землю. К вертолету из дымов потянулись бледные мерцания трассы. Видно, чеченский стрелок хотел зацепить машину, стреляя из пулемета в зенит. Вертолет отвернул от города, черкнув винтами закопченное небо, и пошел над заводами. Над серебристыми цистернами, башнями, жгутами трубопроводов, круглыми, как огромные футбольные мячи, хранилищами бензина.