Игольное ушко
Шрифт:
Он схватил его кисть, держащую куст, с силой разжал пальцы.
– Н-е-е-т… – Дэвид кричал нечеловеческим голосом. Он попытался переместить всю тяжесть тела на другую руку, но она ослабела, к тому же скользила по камню. – Это нечестно! – Крик застыл у Фабера в ушах.
Затем рука соскочила, и Дэвид сорвался вниз, тело с шумом упало в море.
Фабер молча смотрел на волны. Он хотел убедиться в его гибели. Нечестно? Какие вообще могут быть правила, когда идет война?
Несколько минут он стоял над обрывом. В какое-то мгновение показалось, что на поверхности плавает плащ, затем все снова стало, как прежде – только море и скалы.
Неожиданно
Фабер задумался, какая смерть ждала его самого.
Он отошел от обрыва, направился к перевернутому «джипу».
28
Персиваль Годлиман чувствовал себя бодрым, ощущал новый прилив энергии, решимости и даже – это случалось с ним крайне редко – вдохновения.
Когда он думал о встрече с Черчиллем, на душе сразу становилось нехорошо. «Накачки» командования, кабинетные беседы хороши для служак, интеллектуалов этим не возьмешь. Безусловно, премьер-министр тщательно спланировал ход разговора, разыграл все, как по нотам, но, так или иначе, на Годлимана это подействовало так, как если бы он играл за школу в крикет и услышал последние наставления тренера буквально за несколько минут до матча.
Он вернулся в контору с твердой решимостью что-то предпринять.
Годлиман поставил зонтик на место, повесил на вешалку мокрый плащ, оглядел себя в зеркале на двери шкафа. Безусловно, с его внешностью что-то произошло с тех пор как он пришел в контрразведку. На днях он наткнулся на свою фотографию 1937 года – там он был с группой студентов на семинаре в Оксфорде. Так вот, тогда он… выглядел старше, чем сейчас: бледная кожа, редкие растрепанные волосы, плохо побрит, безвкусная одежда человека, которому уже все безразлично, потому что он пенсионер. Сейчас редкие волосы исчезли, он совершенно лысый, если не считать того немногого, что осталось сзади и по бокам. Одеждой больше похож на делового человека, чем на учителя. Ему казалось – а может, он просто внушил себе это, что даже подбородок стал жестче, глаза ярче. Теперь он всегда гладко брился.
Годлиман сел за письменный стол, зажег сигарету. Вот это, конечно, дурная привычка; появился кашель, но бросить сложно, пристрастился к табаку, хотя сейчас, во время войны, в Британии курят почти все, даже женщины. Что ж, если они выполняют мужскую работу, у них обязательно появляются чисто мужские недостатки. Дым попал ему в горло, он закашлялся, положил сигарету на жестяную крышку, которую часто использовал в качестве пепельницы (с посудой было плохо).
Вдохновение вдохновением, но пока неясно, какие конкретные шаги нужно предпринять.
Годлиман вспомнил свою диссертацию, которую он писал еще в колледже. Она была посвящена безвестному монаху, по имени Томас, жившему в Средние века. Годлиман поставил перед собой тогда довольно узкую, но трудную задачу: описать странствования монаха за пятилетний период. Правда, не осталось никаких свидетельств о том, где монах находился примерно восемь месяцев из этих пяти лет – возможно, в Париже или Кентербери, точно не известно. Из-за данной неурядицы под угрозой оказалась вся работа. Он пролистал много книг, проверил много источников – никакой информации.
Вот и сейчас он примерно в таком же положении. Пока нет убедительных свидетельств гибели Фабера или его возвращения в Берлин, нужно искать… искать. Все, что можно предположить сейчас, отбрасывая два предыдущих варианта, это то, что Фабер жив и ему удалось добраться до берега.
Он вышел из кабинета, спустился этажом ниже, где находилась секция картографии. Войдя в помещение, он сразу увидел своего родственника – полковника Терри, который стоял перед масштабной картой Европы на стене, в зубах держал сигарету. Годлиман частенько наблюдал подобные сценки: старшие офицеры молча разглядывали карты, как будто подсчитывая все «за» и «против» относительно дальнейшего хода войны. Скорее всего, сейчас уже закончены последние приготовления, машина запущена в ход, ничего исправить нельзя, остается лишь стоять в раздумье и ждать, чем все закончится.
Терри увидел его.
– Ну как прошла встреча с Черчиллем?
– Он пил виски.
– Это на него похоже, хотя по виду премьера не скажешь, что спиртное на него действует. Что он сказал?
– Приказал достать ему Иглу любым путем, живым или мертвым. – Годлиман подошел к другой стене комнаты – туда, где висела карта Великобритании. Он ткнул пальцем в Абердин. – Если бы ты посылал подводную лодку, чтобы взять на борт агента, за которым гонятся, самое оптимальное, на сколько лодка может подойти к берегу?
Терри сосредоточенно думал, глядя на карту.
– Я считаю, для лодки небезопасно подходить ближе, чем на три мили. Однако, чтобы по возможности застраховать себя от неприятностей, я бы приказал остановиться в десяти милях.
– Правильно. – Годлиман провел карандашом две линии параллельно побережью, соответственно в трех и десяти милях. – А сейчас другой вопрос. Если бы ты не был профессиональным моряком и уходил из Абердина морем на маленьком рыбацком суденышке, как далеко удалился бы от берега, прежде чем ты, прямо скажем, стал беспокоиться?
– Ты имеешь в виду расстояние, в пределах которого можно чувствовать себя в этой лодке в относительной безопасности?
– Именно это.
Терри пожал плечами.
– Точно сказать не могу, потому как сам не моряк, но думаю, где-то пятнадцать-двадцать миль.
– Полностью с тобой согласен. – Годлиман описал круг радиусом двадцать миль с Абердином в центре. – Теперь смотри. Если Фабер жив, он либо на материке, либо где-то в пределах данного круга.
– Как видишь, здесь только море, земли нет.