Игорь Саввович
Шрифт:
– Не терплю демагогии! – пожав плечами, сказала мать. – И не терплю вот эти стихи: «Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал…»
… Запах ванили кружил, пьянил и покачивал. Горела большая и толстая свеча, потолок подпирали толстые балки, толстая цепь на толстой двери, которой не существовало, покачивалась толстым маятником-цепью… Откуда Игорь Саввович мог помнить голос бабушки, произнесшей: «Кто любит ванильный торт?» Как мог он слышать бабушку, если мать семь лет назад сказала «Отец тебя ни разу в жизни не видел!»?
– И все-таки кое-что случилось, мама! – важно заявил Игорь Саввович. – Если о происходящем со мной
Мать держалась с пугающей невозмутимостью и простотой, что само по себе было прекрасно, если бы Елена Платоновна не обладала редким даром из самой невероятной сложности делать вопиюще простые «да» или «нет», «можно» и «нельзя», «будем» и «не будем». Человеку естественно хотелось освободиться от сложности, часто думал Игорь Саввович, чтобы понимать конечное, но не всегда, черт возьми, не всегда! «Да» и «нет» – это транзистор, это металл особого свойства пропускать поток электронов в одну сторону или не пропускать. «Да» и «нет» – это, кажется, функция одной-единственной клетки мозга, частички, милли-микронной частички, умеющей распознавать «да» и «нет».
– Может быть, ты знаешь, в чем я виновата? – обычным тоном спросила мать. – Если в произошло неизбежное зло, то надо винить меня. В чем?
Она словно нарочно говорила это, чтобы Игорь Саввович еще раз убедился, как он прав, боясь стремления матери любую сложность доводить до абсурдной элементарности.
– Ты меня, как всегда, приперла к стенке, мама! – сказал Игорь Саввович. – А что, если вина – это несчастье? И как быть со мной, если я только сегодня, два часа назад, подумал, что совсем не знаю тебя, родную мать?
Игорь Саввович печально опустил голову. Он подумал о том, что плохо знает мать из-за преданной и слепой любви к ней и даже теперь, тридцатилетним, любит ее по-мальчишески, веря в непогрешимость и всемогущество. Мама, мамочка – на этом начинается и кончается горе и радость. Всю жизнь, оставаясь внешне сдержанной и даже на вид холодной, мать служила Игорю преданно, до полной самоотдачи, она, наверное, в служение сыну вкладывала больше, чем во все остальное: работу, любовь к мужу, женскую тягу к красивой одежде.
– Если я виновата, – сказала мать, – если я виновата, то имею право знать вину. Хотя бы потому, что иногда ее можно искупить.
Не более часа назад Сергей Сергеевич Валентинов, родной отец, сильный, умный, смелый человек, пряча глаза и желая провалиться сквозь землю от стыда, врал Игорю Саввовичу так неловко и неумело, как делает первые шаги ребенок. Сейчас перед Игорем Саввовичем сидела женщина, еще молодая и красивая, его родная мать, и вся была такой естественной и правдивой, что думалось об относительности правды и неправды. Мать, несомненно, считала себя правой во всех поступках, совершенных во имя блага сына, а Игорь Саввович со своей колокольни лишь трусливо и на мгновение допускал мысль о том, что правда матери – ложь, и такая ложь, что превратила его в верблюда с непосильной ношей на спине
Это было страшно еще и потому, что за всю жизнь с матерью Игорь Саввович никогда не слышал от нее неправды, а Елена Платоновна требовала от сына, как только он научился говорить и понимать, – быть во всем правдивым. В улаженном, интеллигентном, спокойном доме Гольцовых ложь считалась самым тяжким преступлением. Разбить драгоценную хрустальную
– Мама, как ты думаешь, мог Валентинов узнать, что я его сын? – спросил Игорь Саввович. – Мне сегодня отчего-то показалось, что он… По крайней мере догадывается.
Елена Платоновна молча покачала головой.
– Этого не может быть! – спокойно и уверенно ответила она. – Валентинов таков, что давно бы выдал себя. При его эмоциональности трудно хранить тайны А ведь прошло более пяти лет, как ты живешь с ним рядом в мире и дружбе, что мне нравится!
Мать вдруг закрыла глаза и опустила голову.
– Я рада, Игорь, что ты немножко влюблен в Сергея Сергеевича, – продолжала она. – Но еще приятнее, что Валентинов по достоинству оценил твои способности.
Куда исчезла Светлана? Закинув руки за голову, лежа на кровати, неподвижно смотрит в потолок спальни, расцвеченной неоновым отблеском вывески «Химчистка», терпеливо и робко ждет прихода мужа. Проклятая неоновая «Химчистка» вызывает такое чувство, с каким, наверное, английские рабочие в начале прошлого века крушили ткацкие станки, считая их началом всех бед пролетариата. Игорь Саввович тысячу раз сладострастно представлял, как было бы прекрасно длинной очередью из автомата прострочить неоновые трубки – до единой, до последней.
– Пойду все-таки дрыхнуть! – ухарски произнес Игорь Саввович. – Я, оказывается, здорово устал, хотя, как говорит Валентинов, при-ват-но выспался на лесной лужайке… – Он ждуще улыбнулся. – Мамуль, а ты понимаешь, чем эта завирушка может зы-кын-чить-ся? Это – раз! А во-вторых, понимает ли масштаб катастрофы Светлана?
Отец, то бишь отчим Савва, был глубоко прав, когда ничего не делал, не посоветовавшись с матерью, не зря отдал в ее умные и сильные руки дом и власть над будущим семьи. И вот сейчас, во втором часу ночи, не пробыв в Ромске и половины суток, мать не только поняла крупность беды, но и – в этом Игорь Саввович был уверен – пошла дальше: думала о том, что делать после того, как катастрофа станет прошлым.
– Я боюсь, что Светлана не понимает опасности, – сказала мать. – Ей кажется, что произошел досадный казус, не больше… Поэтому она так беззащитно растерянна.
– Светлана – хороший человек, – задумчиво сказал Игорь Саввович. – И так доверчива, что ее можно запутать в любой истории.
Последние слова Игорь Саввович произнес таким тоном, словно признавался, что его тоже «запутали» и он знает о том, что скоро придется, как в сказке, раздавать «меньшему ложку, старшему поварешку».
– Утро вечера мудренее, – с прощальной улыбкой сказала мать – Ты не забыл, что я тебя редко хвалю, Игорь? Маленьким ты обижался, требовал: «Скажи, что яхороший!» Теперь это смешно, правда?.. Мне нравится, как ты сейчас себя ведешь. Ты настоящий мужчина, Игорь!