Игорь Саввович

Липатов Виль Владимирович

– Как же так, генерал? – грозно начал Карцев, но остановился, подумав, безнадежно спросил: – Чего же хотел Сиротин? Прекратить дело?

– Он не хотел прекращать дело! – возбужденно проговорил генерал. – Он сделал попытку уговорить Селезнева рассматривать происшествие как обоюдную драку…

– Зачем?

– Чтобы не выйти на гаражи! – удивленно подняв обе брови, ответил генерал. – Если не требуется доказывать лжесвидетельство, то гаражи остаются в стороне… Их нет в протоколе!

– А письмо в обком и «Правду»? А взбудораженный город? А детская площадка? А жулики? – восклицал Иван Иванович, бледнея от гнева. – А мой зять? Его биография? А потерпевший, едва не скончавшийся?

Незнакомое

происходило с Иваном Ивановичем Карцевым, славящимся выдержкой, хладнокровием, добротой, снисходительностью к чужим слабостям. Карцев не замечал, что, выкрикивая визгливые фразы, угрожающе стучит концом карандаша о стекло гигантского стола.

– Как вы посмели! – кричал, не понимая, что кричит, Иван Иванович Карцев. – Что вы думали, когда принимали преступное решение повлиять на ход следствия? Да вы понимаете, чем это пахнет? Я вас спрашиваю: понимаете? А если понимаете, то как вы посмели, как только вы посмели?!

Графит карандаша сломался; Карцев в сердцах бросил карандаш в корзину для мусора, схватил с подставки другой и опять начал тонкоголосо выкрикивать бессмысленные, чужие для него слова, но уже выдыхался, затихал, приходил в себя, и когда замолк, то оказалось, что генерал Попов сидит-посиживает с величавым, надменным, пышущим здоровьем лицом и полуприкрытыми глазами, словно ему не пристало видеть вечерний свет и словно крик Карцева – единственное из всех средств, что могло помочь генералу обрести мужество и равновесие.

– Вы спрашиваете, как посмел полковник Сиротин припугнуть Селезнева? – многозначительно проговорил генерал. – Сиротин, возможно, за это снимет погоны, но ваш зять, Гольцов Игорь Саввович, на первом же следствии давал такие показания, словно нарочно выводил Селезнева на гаражи… – Генерал зло поморщился. – Это ваш зять, сердечный друг полковника, поведением на следствии вынудил Сиротина к должностному проступку. Гольцов всю гаражную историю сваливает на Светлану Ивановну, хотя заявление в райисполком написал сам. Ну, кто поверит: ваш зять даже НЕ СЛЫШАЛ, что гараж находится в Пионерском переулке, и ни разу не видел его до ночного столкновения? Не понимаю, для чего Гольцов дает такие показания. И никто не поймет!

Уверенный голос, сдержанные жесты, напряженный блеск глаз – таким был сейчас генерал Попов, почувствовавший в тонкоголосых криках Карцева слабость и отчаяние.

– Вы все сказали? – сдержанно спросил Карцев.

Генерал раскованно усмехнулся:

– Еще несколько слов… Полгорода знает, что накануне происшествия Гольцов ночевал у начальника планово-экономического отдела треста Маргариты Васильевны Хвощ. Поэтому ходит нелепый слух, будто Гольцов специально… подставляет под удар Светлану Ивановну и вас, чтобы переметнуться к ловкой бабенке.

«Все мы только люди», – подумал Карцев и поднялся.

– Я вас больше не задерживаю, Геннадий Георгиевич. Думаю, что в ближайшие дни вы мне понадобитесь…

Придвинув к себе подставку с карандашами, Иван Иванович начал их внимательно разглядывать, и потому генеральское «До свидания!», оставшись без ответа, как бы повисло в воздухе и не глохло до тех пор, пока Попов не вышел из кабинета Когда же бесшумная дверь захлопнулась и тишина медленно растеклась по кабинету, Иван Иванович поднялся, пошел по ковровой дорожке, заложив руки за спину, ссутулившись и к чему-то непонятному прислушиваясь Он четыре раза измерил вдоль и поперек кабинет, опять сел в кресло, положив подбородок на сцепленные замком руки, закрыл глаза… Итак, надо было хорошенько все обдумать понять, проанализировать, но мысли разбегались как шарики пролитой ртути, сосредоточиться не удавалось, и вместо того, чтобы разобраться в сложившейся ситуации, Карцев вспоминал, как подростком ловил на Кети окуней Он, всегда такой логичный,

здравомыслящий, деловитый, оказался безоружным перед лицом нелепейшей, в сущности, полуфантастической истории. Мог ли Карцев, принимающий каждодневно ответственные решения областного масштаба и, следовательно, постоянно рискующий, предусмотреть опасность в каком-то Пионерском переулке? Бред! Ум отказывался понимать и решать – это походило на то, как если бы электронно-вычислительную машину заставили заниматься таблицей умножения. А ситуация была такой опасной, что Иван Иванович во второй раз отстраненно подумал – «Это – конец!»

Выпрямившись, Карцев нажал кнопку.

– Игорь Саввович в приемной! – доложила секретарша

– Пригласите!

Вот вам, пожалуйста! Прошло около минуты, двери оставались неподвижными, тишина по-прежнему глухой. Это медленный, ленивый, со скучающими и пресыщенными глазами муж единственной любимой дочери даже сейчас, когда находился под следствием, снисходительно не торопил события. Поднимается с кислой, но загадочной улыбкой, кладет руки в карманы, враскачку, словно сошел с корабля, черепахой ползет к дверям; мускулатура одрябла, за последние месяцы он приобрел манеру втягивать голову в плечи, словно спящая птица. Как, почему, откуда появился этот странный, непонятный и, кажется, опасный человек в доме Ивана Ивановича Карцева?

Дочери, ох, эти дочери! Не спишь ночи, когда задыхается в скарлатинозном бреду, не можешь сомкнуть глаз, когда отпускаешь на первую вечеринку, молишь судьбу взять твою жизнь взамен ее жизни, если где-то пропадает вторые сутки, со страхом и болью наблюдаешь, как тоненькая девочка на глазах превращается в женщину, отчуждаясь от отца-мужчины и уходя к матери-женщине. А потом приходит долгожданный ОН – чужой, со скрытной улыбкой, непонятными мыслями и намерениями, – кладет руку на ее плечо и уводит в свой стан, словно рабыню. «Здравствуй, папочка!» – поцелуй, – и сразу к нему, главному: «Игорек, послушай, Игорек…» Что, папочка? Папочка, страдая и сопротивляясь, сдал неверному и чужому человеку вахту у изголовья дочери, оставшись в одиночестве, только время от времени получает объедки дочерней любви.

Двери кабинета открылись.

– Добрый день! – поздоровался Игорь Саввович. – Ну и жара! Нечем дышать… Здравствуйте, Иван Иванович!

Чудеса творились на белом свете! Перед Карцевым стоял незнакомый человек, лишь отдаленно напоминающий зятя Игоря Саввовича Гольцова. Темно-серый костюм, белая «водолазка», невесомые босоножки и модная длинная прическа – только это было узнаваемым в человеке, широко и бодро шагающем по бесконечной ковровой дорожке. Где потухший, пресыщенный взгляд, вялая спина, сонная походка, втянутая в плечи голова? В отличие от генерала костюм на зяте сидел аристократически свободно. Карцев только сейчас заметил, какое мускулистое, сильное, развитое спортом тело покрывала тонкая синтетическая ткань. А лицо?! Загорелое, гладкое, с выпуклым подбородком, твердыми скулами и – надо быть справедливым! – прекрасными серыми глазами: молодое лицо, энергичное, смелое. Не приходилось сомневаться, что Гольцов был призером студенческого чемпионата по боксу, запросто мог разделаться с тремя здоровыми парнями.

– Садитесь! – осторожно пригласил Иван Иванович. – Помолчим минуточку…

Походило на детскую переводную картинку. Вот тусклая, рисунок едва различим, краски спрятаны, а вот с мокрой картинки срывают прочь слой рыхлой бумаги – какая яркость, какая неожиданная цветовая новизна! Выдающейся способностью к мимикрии обладал Гольцов, если годами жил за маскирующей пленкой житейской неприспособленности, всемирной скорби по суетящемуся человечеству и болезненной тоски. Кто он: ловкий карьерист, пролаза, наглый притворщик, просто-напросто подлец?