Игра Нептуна

Варгас Фред

– А вы, комиссар?

– Я? Меня называют мечтателем, говорят, что я «витаю в облаках». Никому об этом не рассказывайте, Мордан, как и о статье.

Закончив разговор с Морданом, Адамберг занялся Ноэллой: страстность девушки отвлекала его от неприятного открытия, сделанного в Монреале. Она мгновенно решила проблему с местом их свиданий. Они встречались у камня Шамплена и за четверть часа поднимались по велосипедной дорожке до пункта проката велосипедов. Одно из окошек плохо закрывалось. Девушка приносила в рюкзачке все, что требовалось – еду, питье и надувной матрас. Адамберг расставался

с ней в половине двенадцатого, возвращался по тропинке, которую теперь знал наизусть, шел мимо делянки, здоровался со сторожем, прощался с рекой Утауэ и отправлялся спать.

Работа, река, леса и девушка. Ему бы порадоваться подобному раскладу. Забыть об отце ребенка Камиллы, а историю с Трезубцем воспринимать так, как посоветовал Санкартье. «Ты башковитый, сообразишь, что делать». Адамбергу хотелось верить именно Санкартье, хотя, судя по высказываниям Портленса и Ладусера, коллеги не считали ум его главным достоинством.

Вечерняя встреча с Ноэллой была слегка омрачена состоявшимся между ними коротким диалогом, который Адамберг решительно прекратил.

– Возьми меня с собой, – попросила она, потягиваясь на матрасе.

– Не могу, я женат, – мгновенно, по наитию, ответил Адамберг.

– Ты врешь.

Адамберг закрыл ей рот поцелуем.

Работа в паре с Жинеттой Сен-Пре прошла бы просто отлично, если бы Адамбергу не пришлось делать записи под ее диктовку.

– Прохождение через увеличительную камеру, изготовление копий образца в аппарате циклического нагрева.

– Хорошо, Жинетта, как скажешь.

Жинетта была разговорчива, но твердо стояла на своем: заметив рассеянный взгляд Адамберга, она возвращала его к делу.

– Не валяй дурака, ничего тут сложного нет. Представь себе молекулярную фотокопировальную машину, которая делает миллиарды экземпляров копий. Так?

– Так, – машинально повторял Адамберг.

– Результаты увеличения отмечены светящимся индикатором, который облегчает их сканирование лазером. Теперь понятно?

– Я все понимаю, Жинетта. Работай, я за тобой наблюдаю.

В четверг вечером Ноэлла ждала его, сидя на велосипеде. Она улыбалась, и вид у нее был решительный. Как только они развернули матрас на полу магазинчика, девушка легла, оперлась на локоть и протянула руку к своему рюкзачку.

– У нее есть для тебя сюрприз, – объявила она, размахивая перед лицом комиссара конвертом и смеясь.

Адамберг привстал, чувствуя подвох.

– Она взяла билет на твой рейс, на следующий вторник.

– Ты возвращаешься в Париж? Уже?

– Я возвращаюсь к тебе.

– Ноэлла, я женат.

– Ты врешь.

Он снова поцеловал ее, встревожившись еще сильнее, чем в первый раз.

Адамберг задержался поболтать с дежурной белкой ККЖ, отдаляя начало общения с Митчем Портленсом. В этот день к сторожевому зверьку присоединилась подружка, отвлекавшая его от работы. Но ничто не могло отвлечь педанта Портленса, ученого высокого полета, служившего генетике, как Богу, отдавшего всю свою любовь спиралькам дезоксирибонуклеиновой кислоты. В отличие от Жинетты, инспектор и подумать не мог, что Адамберг не следит за его объяснениями, не впитывает

их со всей страстью полицейского сердца, и говорил со страшной скоростью. Адамберг записывал в блокнот обрывки страстного монолога.

– Каждый образец кладется на пористую гребенку… Введение в контроллер…

«Пористая гребенка?» – записал Адамберг.

– Перенос ДНК в сепарирующий гель с помощью электрического поля.

«Сепарирующий гель?»

– И вот! – воскликнул Портленс. – Начинается гонка молекул, фрагменты ДНК проходят сквозь гель, устремляясь к финишной прямой.

– Надо же.

– Детектор опознает фрагменты по мере их выхода из контроллера, по одному, в порядке возрастания по длине.

– Потрясающе… – Адамберг нарисовал толстую муравьиную королеву в окружении сотен крылатых самцов.

– Что ты рисуешь? – недовольно спросил Портленс.

– Гонку фрагментов сквозь гель. Я так лучше запоминаю.

– И вот результат, – торжествующе объявил Портленс, ткнув пальцем в экран. – Профиль из двадцати восьми полос, выданный разделителем. Красиво, согласен?

– Очень.

– Эта комбинация, – продолжал Митч, – если ты помнишь, мы исследуем мочу Жюля Сен-Круа, – составляет его генетический профиль, единственный в своем роде.

Адамберг смотрел, как моча Жюля Сен-Круа превращается в двадцать восемь полос. Таким был Жюль, таким был мужчина.

– Если бы это была твоя моча, – сказал Портленс, расслабившись, – мы, разумеется, получили бы совершенно иную картину.

– Но полос было бы двадцать восемь? Не сто сорок две?

– Почему сто сорок две?

– Просто так. Пришлось к слову.

– Двадцать восемь, говорю тебе. Короче, если ты кого-то убьешь, не писай не труп.

Митч Портленс засмеялся.

– Не волнуйся, я шучу, – объяснил он.

В обеденный перерыв Адамберг увидел Вуазне – тот пил кофе с Ладусером. Комиссар знаком подозвал его.

– Вы все поняли, Вуазне? Гель, сумасшедшая гонка, двадцать восемь полос?

– Да.

– А я – нет. Будьте любезны, возьмите на себя отчет Мордану, я сегодня на это просто не способен.

– Портленс слишком торопился? – обеспокоился лейтенант.

– Да нет, это у меня замедленная реакция. Скажите, Вуазне, – Адамберг вынул блокнот, – эта рыба вам о чем-нибудь говорит?

Тот с интересом склонился над наброском твари, обитавшей в глубинах озера Пинк.

– Никогда не видел. – Вуазне был заинтригован. – Вы уверены, что все точно зарисовали?

– Все плавники на месте.

– Никогда не видел, – повторил лейтенант, качая головой. – А я разбираюсь в ихтиофауне.

– В чем?

– В рыбах.

– Ну, тогда так и говорите – в рыбах. Я с трудом понимаю канадских коллег, не усложняйте мне задачу.

– Откуда это?

– Из чертова озера, лейтенант. Два озера, наложенные одно на другое. Живое на мертвом.

– Что?

– Двадцать метров глубины, три метра ила, которому десять тысяч лет. В глубине нет ни малейшего шевеления. Только плавает доисторическая рыбка, морская обитательница. Живое ископаемое, которому абсолютно нечего там делать. Непонятно, почему она выжила и зачем. Но выжила и бьется в этом озере, как дьявол в святой воде.