Игра Нептуна
Шрифт:
Какой-то малыш показал ему дом мэра на площади. Адамберг предъявил удостоверение на имя Дени Лампруа и сказал, что приехал по поводу семьи Гийомон. Глава города был еще не стар и лично Гийомонов не знал, но все жители Коллери помнили ту трагедию.
В Солони, как и в любом другом маленьком местечке, невозможно добыть информацию быстро, задав пару вопросов на пороге двери. Парижская стремительность и раскованность были здесь не к месту, В пять вечера Адамберг сидел за покрытым клеенкой столиком и пил водку. Здесь никого не волновало, что он
– Обычно, – объяснял полнощекий, снедаемый любопытством мэр, – мы раньше семи пить не начинаем. Но визит комиссара из Парижа – это исключительный повод. Я прав, Жислен? – Он обратился за поддержкой к жене.
Жислен, чистившая на краешке стола картошку, устало кивнула, поправив пальцем огромные очки с замотанной пластырем дужкой. В Коллери люди живут небогато. Адамберг взглянул на женщину, проверяя, вычищает ли она ножом глазки, как Клементина, или нет. Она вычищала. Удаляла яд.
– О деле Гийомонов, – продолжил мэр, прихлопнув пробку ладонью, – у нас всегда говорили. Мне было пять, когда я впервые о нем услышал.
– Детям не следует знать о таких вещах, – сказала Жислен.
– Дом с тех пор стоял пустым. Никто не хотел его покупать. Люди боялись привидений. Глупости, конечно.
– Само собой, – пробормотал Адамберг.
– В конце концов его снесли. Поговаривали, что у этого Ролана Гийомона всегда была беда с головой. Не знаю, так это или нет, но нужно быть законченным психом, чтобы насадить мать на вилы.
– На вилы?
– Если кого-то убивают вилами, я называю это «насадить на вилы». Я не прав, Жислен? Всадить заряд дроби, прибить соседа лопатой – это я понимаю. Не одобряю, конечно, но такое случается – в приступе гнева. Но вилы… Простите, комиссар, это дикость.
– К тому же он убил родную мать, – добавила Жислен. – А что вы пытаетесь раскопать в той старой истории?
– Ролана Гийомона.
– Логично, – согласился мэр. – А как же срок давности?
– Один из моих людей приходится каким-то родственником папаше Гийомону. Его это мучит. Так что дело, в некотором роде, личное.
– Ну, тогда конечно. – Мэр (совсем как Трабельман, подумал комиссар) выставил вперед ладони, давая понять, что детские воспоминания – уважительная причина. – Думаю, не очень-то приятно иметь родственника-убийцу. Но вы не найдете Ролана. Он погиб в маки, все так говорят. В войну здесь было жарко.
– Вы знаете, чем занимался его отец?
– Он работал по металлу. Хороший человек. Удачно женился на достойной девушке из Ферте-Сент-Обен. А кончилась ее жизнь – подумать только! – кровавой баней. Я прав, Жислен?
– В Коллери остались люди, знавшие семью? Кто-нибудь, кто мог бы рассказать мне о Гийомонах?
– Наверное, Андре, – сказал мэр, немного подумав. – Ему скоро стукнет восемьдесят четыре. В молодости он работал с Гийомоном-старшим.
Мэр взглянул на ходики.
– Поторопитесь, пока он не сел ужинать.
Водка, выпитая у мэра,
– Это очень личное дело, господин Барлю. Через несколько минут он сидел перед рюмкой
водки и задавал те же вопросы.
– Вообще-то, я не раскупориваю бутылку, пока не зазвонит колокол, – сказал старик, игнорируя вопросы комиссара. – Но когда в доме гость…
– Говорят, вы – живая память этих мест, господин Барлю.
Андре подмигнул.
– Расскажи я все, что там хранится, – сказал он, погладив ладонью кепку, – вышла бы целая книга. Книга о человечестве, комиссар. Что скажете о моем пойле? Не слишком фруктовое? Но мозги прочищает, уж вы мне поверьте.
– Отличный напиток, – похвалил Адамберг.
– Сам делаю, – гордо объявил Андре. – Вреда от него точно не будет.
Градусов шестьдесят, подумал Адамберг. У него заломило зубы.
– Он был, пожалуй, слишком порядочным, папаша Гийомон. Взял меня в ученики, и мы славно работали на пару. Можете звать меня Андре.
– Вы тоже работали с металлом?
– Нет-нет, я говорю о том времени, когда Жерар был садовником. С металлом ему пришлось расстаться после несчастного случая. Чик – и два пальца в шлифовальном станке. – Андре похлопал себя по руке.
– Да что вы?
– Точно вам говорю. Он лишился двух пальцев – большого и мизинца. На правой руке у него осталось три пальца, вот так. – Андре протянул ладонь к Адамбергу. – Вот он и стал садовником, и очень даже ловким, получше многих управлялся с лопатой.
Адамберг заворожено смотрел на морщинистую ладонь Андре. Изуродованная рука отца. В форме вил, трезубца. Три пальца, три когтя.
– Почему вы называете его «слишком порядочным», Андре?
– Потому что так оно и было. Мягкий, как белый хлеб, всегда готовый помочь, пошутить. Про его жену я такого сказать не могу, у меня вообще на этот счет было свое мнение.
– Насчет чего?
– Да насчет того, как он утонул. Она извела мужика. Подточила его силы. В конце концов он или не заметил, что лодка за зиму дала трещину, или сам ее продырявил. Если уж говорить начистоту, он утонул в пруду по ее вине.
– Вы не любили жену Гийомона?
– Ее никто не любил. Она была из семьи аптекарей, из Ла-Ферте-Сент-Обен. Приличные люди. Захотела выйти замуж за Жерара, потому что он тогда был здорово красивый. Но у них почти сразу все пошло не так. Она строила из себя знатную даму, обращалась с ним кое-как. Жить в Коллери и быть женой работяги – это ее не устраивало. Она все повторяла, что вышла замуж за человека не своего круга. После несчастного случая с рукой стало еще хуже. Она стыдилась Жерара и даже не скрывала этого. Дурная женщина, вот и весь сказ.