Играй в меня
Шрифт:
По факту это даже не психушка. Скорее, санаторий строгого содержания. И стоит он очень дорого. Мне пришлось идти на поклон к Андрею Семёновичу и очень много платить, чтобы выбить здесь место. Но жить со мной Лялька не могла, а я, в свою очередь, не могла оставить её в психической больнице.
Поэтому Ляля здесь. У неё отдельная комната с видом на заснеженный парк, её каждый день осматривает врач, здесь чуткие медсестры. А ещё очень чисто и красиво. Порой я Ляльке завидовала.
— Как она? — спросила я у медсестры, которая меня встретила.
— Ночью
Лялька и правда играла. Куклами. И неважно, что Ляльке моей тридцать лет. С некоторых пор в её голове живёт маленькая девочка. Но когда Лялька вспоминает, кто она такая, всё заканчивается срывом. Поэтому и волосы у нее сострижены почти налысо — осознав себя, она их рвет. Так что лучше без них. Порой я глажу её по короткому ёжику и вспоминаю, какими светлыми, лёгкими волнами они раньше струились сквозь пальцы.
— Катя! — обрадовалась Ляля. — Хочешь со мной поиграть?
Я сбросила пальто и села рядом. Одну куклу зовут Катей, а вторую Лялей. Мы играем сами в себя. В этой игре у Ляльки есть ребёнок. Когда я смотрю, как она возится с пупсом, пеленая его непослушные пластиковые ноги, моё многострадальное сердце сжимается в болезненном спазме. Но виду я не подаю. Я играю. Играть — интересно. Порой я даже увлекаюсь.
В Лялькином мире нет мужчин. Ни одного. И это, наверное, тоже счастье. Единственный мужчина, которого она к себе подпускает, это Алексей Петрович — её врач. Доверие пациентки он завоёвывал долго, и оно дорогого стоит.
— Я пойду, Ляль, — опомнилась я.
Ночь уже скоро. Я отложила куклу Катю и поднялась.
— А конфеты принесла?
Мармеладки я носила с собой всегда, потому что к Ляльке ездила спонтанно. Вытряхнула из сумки пакетик. Приносила совсем понемногу, неполную горсть — много нельзя. Но Лялька все равно довольна. Меня угостила. Мармелад сладкий, чуть отдаёт грушей, сахаринки на зубах хрустят. Сладко, а на душе горько. Всегда так.
— Ты меня любишь? — вдруг спросила Ляля.
Моё глупое сердце снова совершило кульбит в груди. На глаза навернулись слёзы. Прижала Ляльку к себе. От её волос пахнет яблочным шампунем.
— Конечно, люблю… кого мне любить, если не тебя?
Новый год я вовсе не встречала. Сбежала в приморский городок — наш, русский. Штормило, к морю не приблизиться, зато мне импонировал его шум. И то, как ветер гнул мокрые деревья — тоже. И речь президента я слушать не стала — что он мог мне обещать? От поздравления хозяйки пустого пансионата тоже бежала.
А сейчас вышла в зимнюю темень и вдруг вспомнила — старый новый год же. Когда-то в прошлой жизни этот день был поводом ещё раз погулять. Шумно, весело. А сейчас… повинуясь порыву, я купила бутылку шампанского, кулек мандаринов, ароматных, в темно зелёных листьях. Контейнер с оливье. Вроде готова к празднику…
Мой дом светился десятками огней. Люди с работы пришли. Может, тоже готовятся, режут оливье, собираясь в десятый уже раз почтить наступивший год. Я сидела в машине. Достала сигарету, закурила.
Пассажирская дверь открылась. Пахнуло знакомой туалетной водой — сама её выбрала, лет, наверное, двенадцать назад, а Сенька на редкость консервативен. Впрочем, догадалась бы и с закрытыми глазами. Только Сенька считал, что личное пространство — это хрень несусветная, и вовсе оно мне не нужно.
— Все куришь? — спросил вместо приветствия.
— Курю.
— К дуре своей ездила?
— Эта дура — единственный родной мне человек.
Сенька отобрал у меня сигарету — тоже дурацкая, устоявшаяся с годами привычка — докуривать за меня. Глубоко затянулся. А потом потянулся ко мне. Притянул меня к себе, больно ухватив за подбородок. Прижался к моим губам, силой вынудив меня приоткрыть рот. И выдохнул в него дым. И сам проник вместе с дымом. От него — едкого дыма, запершило в горле, я поперхнулась и, вырвавшись, закашлялась. Сенька невозмутимо курил.
— Ты — чокнутый!
— Я тебе родной, — чётко сказал он. — Я тебя двадцать лет знаю. И что у тебя родинка на заднице. И что на макушке волосы первые седые, а ты их закрашиваешь. Я видел, как ты дохла, блевала, по снегу пьяная ползала. Я знаю, как ты кончаешь. И как предаешь тоже. Поняла, Дюймовочка? Нет у тебя никого роднее меня.
— Иди в жопу, — ответила я, впрочем, беззлобно.
Главное — не показать, как он задевает меня. Иначе не выпустит. Сенька и так играл со мной в кошки-мышки. То выпускал, позволяя поверить, что насовсем. То возвращался, напоминая, из какого дерьма меня вытащил, и что моя жизнь — его жизнь. И вся я, с потрохами, тоже его.
Но, если я сейчас сдержусь, не покажу своих эмоций, то, может, уйдёт… Три месяца не приходил же. Впрочем, это ни о чем не говорит. Один раз он не возвращался год. А потом открыл мою квартиру своими ключами — они всегда у него были, сколько бы раз я не меняла замок, и избил Славку, вытащив его из моей постели. Я тогда поверила, что свободна, отношения завела. Дура. Славку избил, из квартиры выбросил, а потом меня трахал, не обращая внимания на то, что плачу. Но трахаться Сенька умел и любил, так что вскоре плакать мне некогда стало.
Да, Сенька родной. Наверное. А родных, их же не выбирают. И не сбежать от них даже. Я пыталась.
— Сень, я устала. Правда. У нас завтра напряженный день — сам же знаешь, к нам целый президент приедет. Мне встать придётся в шесть.
Сенька снова поймал меня за подбородок. В глаза посмотрел. Его — Сенькины глаза, в темноте казались совсем темными. А они светлые. Синие, как летнее чистое небо. Ангельские. Невинные, чёрт побери. В такие смотришь, и верить хочешь. Слава богу, жизнь меня уже давно верить отучила.