Игрок
Шрифт:
Нажимаю на кнопку остановки лифта, а затем впиваюсь пальцами в расположенный за спиной поручень, и тихо начинаю делать то, о чем он просит, говорить то, что не должна:
— Тебе не о чем переживать. Не могу дать гарантий, но все, что мы могли сделать, сделали и продолжим. Это нам стоит бояться: мне, Капранову, Павле, — потому что мы за штурвалом самолета, от нас зависит, не упадет ли он. Ты пристегнул ремень безопасности, выключил мобильный, поднял спинку кресла, сложил столик и открыл шторку. Остальное — не твоя забота. Когда меня оперируют, что-то не так идет всегда, но я закрываю глаза, а потом открываю и слушаю
— Спасибо, — медленно выговаривает он.
Позволяю лифту продолжить свой путь, а сама нервно поправляю шапочку. Волнение никак не оставит меня в покое. Глумясь, оно сжимается в комок и ударяет в живот, заставляя внутренности завязываться узлом. В голове бьются друг о друга мысли, резонируя, пробивая дыру в стене здравого смысла, обнаруживая за ней лишь несусветную глупость, подобно ядовитому газу устремляющуюся в образовавшуюся щель, отравляющую и застилающую все вокруг. Иначе я никак не могу объяснить то, что под влиянием эмоций прижимаюсь к губам Харитонова своими. Поцелуй «на удачу», говорю. Если бы. Этот жест не менее смертелен, чем укус кобры. И я его забыть не в состоянии.
Пока Капранов моет руки, а анестезиолог дает Кириллу краткие рекомендации, я пытаюсь прийти в себя, унять бьющееся сердце, не свернуться калачиком, схватившись за голову и вопрошая: «что я наделала». Кожа под маской горит и пылает, а глаза не знают, за что зацепиться. Разве что… поднос с инструментами. Их много, можно долго перечислять. Скальпель на десять, на одиннадцать, ретрактор, зонд, пинцет… Еще раз оглядываюсь. Кажется, я вечность не была в операционной. Прикрываю глаза в попытке проникнуться ее атмосферой. Спокойствие, собственность, власть… Но открывается дверь, входит Павла, вытирает мокрые руки стерильным полотенцем, и медитация к дьяволу.
— Родители пациента попросили меня поприсутствовать на операции и убедиться, что ты не прикоснешься к инструментам. Учитывая ситуацию, я была вынуждена согласиться.
Вынуждена. Как же. Теперь я краснею от злости, а не смущения. Будто Мельцаевой не доставляет удовольствие надо мной измываться! Будто она пришла не для того, чтобы устроить нам с Капрановым новый круг ада. Но мы еще посмотрим, кто кого. В смысле, я посмотрю, заедая попкорном, а на арену — наставника, пожалуйста. Кстати, вот и он.
— Ну? — спрашивает Капранов, появляясь следом за Павлой, а я злобно отмечаю, что он мыл руки дольше, чем эта мегера. — Где наш великомученик недоделанный? Самое время доделать!
— Доктор Капранов! — рявкает Павла.
Но на нее никто не обращает внимания — в нейрохирургической операционной не она авторитет. Как хирург Мельцаева вообще не очень. В смысле, не мне оценивать, но в коридорах шепот ходит.
— Елисеева, ты что, совсем от рук отбилась? Что не смеемся? — гневается Андрей Николаевич.
— Обычно, если никто не смеется, то дело в шутке. Она либо отстойная, либо
— Блин, выходит, это я от рук отбился… Окей, исправлюсь. Харитонов, готовы, наконец, увидеть физиономии опостылевших медиков?
— Согласен, — безропотно соглашается тот.
— Вы посмотрите, даже с опостылевшими не спорит! Мы довели человека так, что манеры отказали. Ну да ладно, за неподобающее отношение к пролетариату пусть с вами Дед Мороз с Лениным поквитаются, а мы мозги чиним, невзирая на пол, возраст и размер груди. Возможно, на банковский счет облизываемся, но этим весь мир занимается. Доктор Мельцаева, не надо делать страшные глаза, все равно когда-нибудь узнал бы, откуда берутся дети… в смысле, хорошее отношение. Так, усыпляем нашего Счастливчика — и поехали. Я планирую закончить до хоккейного матча, я поставил на то, что канадцы снова согнут наших в бараний рог, и не собираюсь это пропустить.
Наверное, отлично, что операцию проводит именно Капранов. Будь на его месте кто другой — помещение уже взорвалось бы от перенапряжения, а сейчас, когда есть не только объект заботы, но и негодования, внимание капельку рассредоточено и узелочек в груди становится не таким тугим. Однако лично для меня это не более чем передышка, потому что как только ушей достигает жужжание нейрохирургической дрели, к горлу подступает тошнота. Если мне нужно было доказательство неравнодушия к Кириллу Харитонову, то вот оно: я едва не скрючиваюсь пополам от мысли, что это его голову режут, пилят и сверлят. А думала, что хуже, чем в лифте уже быть не может. В третий раз нервно заправляю идеально прибранные волосы под шапочку.
— Все в порядке, доктор Елисеева? — спрашивает Павла.
— Да, благодарю, — отвечаю.
— Да, благодарю? — фыркает Капранов. — Это что еще за нежности? Отвечать надо «так точно, мэм», у нас же тут как в армии порядки. Доносы, побои, дедовщина…
— Капранов, — наверное, Павла пытается пресечь неподобающие разговорчики, но выглядит так, будто мой наставник только что занял достойное место в упомянутом пыточном ряду (там, где побои и дедовщина) и, кстати, заслуженно. Его издевательства над молодыми врачами заслуживают отдельной галочки в отчете о пройденной медицинской практике.
— И в опале те, кто попытался думать своими мозгами поперек руководства, — не унимается Андрей Николаевич. — Отключаешь соображалку и круглое носишь, а квадратное катаешь. Бессмысленность очевидна, но кому ж тривиальность интересна? Думающих людей в армии не любят. Они разводят анархию, так как не считают должным подчиняться идиотам, ведь в армии у власти, как правило, самый страшный, а не самый умный. Посему что-нибудь неугодное ляпнешь, и начинается: «зима близко», «Ланнистеры всегда платят долги», «услышь мой рев» и все такое. Снимаю костный лоскут.
— Себе сними, — не сдержавшись, огрызается Павла.
Я бы на ее месте тоже обиделась: вынуждаешь человека работать круглосуточно, стараешься, а он все равно находит время на сериальчики.
Наконец череп вскрыт, все показатели стабильны, и пациента пора будить. Первая скрипка — анестезиолог, закадровый голос — оперирующий хирург, которому безумно хочется нанизать мозг пациента на собственный скальпель, и поскорее.
— Кирилл, слышите меня?