Игрок
Шрифт:
Песня кажется мне знакомой. Кажется, я узнаю слова, но их смысл проходит надо мной, как быстрые рыбы проплывают над головой утопленника.
Мне уже не до смысла. Голова вдруг начинает болеть так, что я почти слышу хруст швов черепной коробки. В потемневшем подвале плавают красные круги, и ничего нет, кроме них. Мой внутренний голос, тот, который не-бог, издаёт странный всхлип. Всхлип быстро переходит в болезненный вопль. Это уже какофония - хриплый голос монаха и крик моего бога сливаются в один неразборчивый
Не знаю, сколько это длится, но крик наконец обрывается. Так же внезапно, как начался. Звон в ушах затихает, и я приподнимаю голову. Сажусь, опираясь на руки, меня качает, но тело уже слушается. Действие зелья прошло.
Монах сидит на корточках у стола, глаза его широко открыты. Он смотрит на меня в упор, взгляд его предельно сосредоточен.
Осторожно подбираю с пола свой меч. Бонифаций не реагирует. Губы его дёргаются, он издаёт странный звук, будто чем-то поперхнулся.
Балахон на груди монаха шевелится, как живой. Что у него там - ручная крыса?
– -Бонифаций!
Губы старика раздвигаются. Что-то округлое, блестящее, движется между зубов, будто набухший язык. В следующее мгновение "язык" выбрасывается наружу. На пол с тяжёлым шлепком падает извивающееся тело. Чёрное, матово-блестящее, мокрое тело червя свивается в кольцо, одним прыжком оказывается у меня в руках, и исчезает в походном мешке.
С трудом перевожу дыхание. Проклятие, это же мой ручной червяк. Только он здорово подрос с последней встречи. А я тут чуть не умер со страха. Рыбий хвост, обглоданный до самого плавника, валяется рядом. Останки той рыбы, в которой мой питомец прятался до сих пор.
Монах пошатывается, и медленно падает навзничь.
"Нет!
– кричит мой внутренний голос. Кричит так пронзительно, что головная боль вспыхивает с новой силой.
– Нет!"
Он произносит, чётко и сильно, несколько слов, и я невольно повторяю за ним. Я привык повторять заклинания, которые тот диктует мне.
Тело монаха, распластавшееся на полу, конвульсивно вздрагивает, дёргает ногами. Грудь его вздымается, балахон распахивается, и я вижу дыру - неровно прогрызенную, круглую дыру - между рёбер.
Старик ещё раз дёргает ногами и замирает. Потом поднимает голову и взглядывает на меня. Какие чёрные у него глаза, со зрачком во всю радужку.
– -Ошейник!
– рявкает мой внутренний голос.
– Скорее, ошейник богини! Надень на него!
Какого чёрта. Ладно, потом разберёмся. До сих пор мой бог не подводил меня.
Достаю со дна мешка драгоценный ошейник. С отвращением защёлкиваю на морщинистой шее монаха.
Тот медлительно поднимается на колени, и застывает, покачиваясь. Глаза его уставились в одну точку, дыра в груди влажная от крови. Кажется, я даже вижу сквозь неё огонёк свечи на стеллаже.
"Встань, Бонифаций", - резко говорит мой не-бог, и я снова повторяю за ним.
Поднимать мертвецов мне ещё не приходилось. Зато перед глазами, сквозь ломящую боль и багровые круги, выскакивает табличка, и блондинка торжествующе
Бонифаций выпрямляется, встаёт на ноги. Руки его, в пятнах чернил, безвольно повисают по бокам, венчик седых волос топорщится вокруг блестящей лысины. Чёрные глаза смотрят на меня без всякого выражения.
"Поправь на нём одежду, - сухо говорит внутренний голос.
– Он пойдёт с нами. Возьми зелья со стола. Возьми всё".
Выгребаю из ниши все бутылки и пузырьки. Хорошо, что рыбины больше нет, не будет болтаться в мешке. Подбираю то, что старик вытащил у меня. Рыбий хвост оставляю валяться на полу. Беру со стола оставшиеся зелья. Ещё стеклянная колба на подставке, хорошая ступка с пестиком, перегонный аппарат для зелий. Всё пригодится. Заталкиваю реторту в мешок, та вываливается обратно. Места для поклажи больше нет.
Оглядываюсь по сторонам. Ага. Срываю гобелен со стены, завязываю в узел, получаю нечто вроде мешка. Складываю бутылки и набор алхимика туда. И как мне это тащить? А, попытка - не пытка.
– -Бонифаций!
Бывший монах обращает ко мне тусклый взгляд.
– -Бонифаций, возьми этот мешок и неси его за мной.
Получилось. Монах протягивает руку, хватает мешок и крепко сжимает его костлявыми пальцами. Отлично. Пусть тащит, его же добро, в конце концов.
Прохожу между стеллажей, но больше в подвале ничего ценного нет. Разве что связки сухих трав на стене, да ночной горшок с помятой ручкой возле решётки в полу. Видно, монах и вправду сидел здесь безвылазно. Чёрт побери, его злость на старого дружка Аристофана можно понять. Но кто мешал ему уйти отсюда? Ладно, потом разберёмся. Мне ещё с вождём разговаривать. Разворачиваюсь к выходу.
Огонь, огонь. Оранжевый вихрь распухает, завивается жгучими языками. Клочья пламени перечёркивают густые пунктиры осколков. Чей-то истошный крик. Может быть, мой. Земля вздрагивает, уходит из-под ног.
"Эрнест. Эрнест!"
Стою у стеллажа, пальцы намертво вцепились в деревянную стойку. Равнодушный мертвец в саване, сложив руки на груди, равнодушно смотрит в потолок. Что это было?
"Эрнест, очнись! Что ты видел?" - настойчиво спрашивает внутренний голос.
Мотаю головой, отряхиваюсь, как пёс. Накатившая было паника стихает. Мне надо идти.
– -Ничего.
Отцепляюсь от стеллажа. Крепкое у монаха зелье, забористое. Не может это быть действием заклинания памяти. Нечего мне вспоминать, ведь я не Аристофан. Я просто его копия. Аристофан умер.
Толкаю дверь, выхожу из подвала. Поднимаюсь по лестнице в боковой неф, прохожу вдоль скамей к алтарю. Мои жрецы лежат на полу, связанные, как сосиски. Тихо потрескивают фитилями толстые свечи в канделябрах, мирно светит цветной глаз витража над двустворчатыми дверьми.
Наклоняюсь над главным жрецом. Тот с усилием поворачивается ко мне, трясёт пухлыми щеками. Сипит перехваченным горлом: