Игроки зимы
Шрифт:
Оайве вернулась в действительность. С этого момента она могла следовать за ним, за этим похитителем, этим волком. Кусочек его одежды станет ей проводником.
Она устала и легла спать, уже одетая для далекого путешествия: ноги ее были обернуты полосками меха, накидка из овечьей шкуры, подаренная пастухами, закрыла ее колени.
Она долго не могла уснуть, а когда, наконец, заснула, ей приснился странный сон. Ей снилось, будто она привязана к столбу в полосе морского прибоя, но она разрезает узы и устремляется в глубь страны, в раскаленное свечение заходящего солнца…
Ей понадобилось три дня, чтобы пересечь
Почти с самого начала путешествия Оайве не хватало моря, его вида, его шума и биения волн о скалы, его соленого запаха. Не хватало ей и Храма, и размеренности ее прежних будней. Здесь все было чужим, и она не знала, правильно ли она вела себя. Если бы не ее цель, то беспредельная свобода просто ужаснула бы ее.
В сумке на ремне она несла с собой продукты на дорогу, совсем немного. Она знала, какие растения годились в пищу и где их искать. Она не хотела тащить с собой слишком большой груз. У Седого было преимущество во времени: один день и почти две ночи. И все же каждый вечер и каждое утро она находила время для молитвы. Здесь слова звучали слабее, с меньшей силой, казалось, что так далеко от Святилища они утрачивали свое значение.
Только пастухи жили в горах, где на скудных лугах паслись их стада. Люди и животные в этих местах были низкорослыми, заросшими шерстью, и у тех и других были одинаковые блеющие голоса. Пастухи почтительно приветствовали ее. Даже так далеко от Побережья в ней узнавали жрицу. После второго дня пути она не встретила больше ни одного человека, и потеряла того, кого искала. Ее собственные овечки, ее паства остались далеко позади.
Похититель ехал верхом на лошади. Время от времени ей попадался конский навоз. Когда он отправился в Храм, ему пришлось привязать где-то своего коня, может быть, в пещере или в одном из каменных сараев, которыми пользовались пастухи, когда ягнились овцы. Лоскуток служил ей проводником. Когда Оайве сосредоточилась на нем, то могла чувствовать биение пульса чужака и видеть его коня, скачущего галопом. Она все время шла по его следам, но сумеет ли она его догнать?
Ему тоже придется останавливаться, хотя бы для того, чтобы дать отдых лошади. Иногда Оайве находила золу костра. Ночами, слишком устав, чтобы идти дальше, она укладывалась под кустом или под защитой каменной глыбы, завернувшись в свой плащ из овечьей шкуры. Огонь она разжигала редко. Ноги ее сильны и выносливы, да и сама она такая же. Она никогда не спала больше трех или четырех часов.
На исходе третьего дня она всмотрелась в даль с вершины горы и увидела, что холмы кончаются и переходят в пустынную местность, в дикую степь. Высокие травы колыхались, как морские волны, кое-где росли сухие узловатые деревья. Луна, мерцающая белым светом, стояла низко, и, казалось, будто порывистый ветер настойчиво пытался сдуть ее к краю небоскреба.
Необъятное открытое пространство чужой земли внушало ей неприятные чувства.
Оайве уже прокладывала путь в траве по пояс, когда взошла луна и на черном обсидиане небесного свода холодно заблестели
Утром Оайве увидела деревню. Она провела ночь совсем рядом, их разделяла только вершина низкого холма.
Десяток крестьянских лачуг стояли среди полей. Крыши их покрывала солома, из труб струился дым. Тот, кто называл себя Седым, проходил через эту местность и Оайве знала это.
Тропа, ведущая в деревню, извиваясь вела между полями и крестьянскими хижинами к утоптанной площадке с колодцем посередине. Две женщины наполняли свои кувшины. Они взглянули на Оайве, когда она подошла.
— Можно мне взять немного воды? — попросила жрица. Женщины не ответили, но деревенский народ обычно опасался чужих, и она спросила снова: — Можно мне взять воды? Я иду издалека и очень хочу пить.
Обе женщины поступали несколько странно. Не отводя от Оайве глаз, они отошли от колодца и от жрицы. Одна осторожно поставила на землю свой кувшин, другая крепко прижала его к груди. В этот момент из дома вышла девочка и вытаращив глаза, издала пронзительный вопль.
Оайве стало страшно. Нужно было успокоится. Хотя на ее просьбу не ответили, она зачерпнула воды из колодца и напилась из наполненных ладоней. Жрица чувствовала, что за ее спиной все больше людей стекалось на площадь и теснилось вплотную друг к другу на безопасном расстоянии от нее.
Наконец Оайве взглянула на них. В нескольких шагах перед толпой стоял рослый широкоплечий мужчина. К нему она и обратилась:
— Спасибо за сладкую воду.
Его лицо было как камень. Он явно решил не показывать своих чувств.
— Вы немедленно уйдете, — его губы едва шевелились.
— Хорошо, если вы настаиваете. Не видели ли вы мужчину в сером с седыми волосами?
— Вы немедленно уедете, — повторил мужчина без выражения.
— Сначала ответьте на мой вопрос.
Шушуканье в толпе стало громче. Что-то острое ударило жрицу по плечу. Кто-то бросил в нее камень.
— Проклятие! — крикнул мужчина. — Вы что с ума сошли?
Он взглянул на Оайве сквозь полуприкрытые веки:
— Да, он был здесь, и сказал, что вы преследуете его.
От выпитой воды у нее внезапно заболело горло. Она должна была понять, что Седой Волк с помощью своих собственных колдовских Сил увидел, что она следует за ним.
— Почему вы меня боитесь? — спросила она мужчину. Сзади в толпе одна женщина пронзительно крикнула:
— Прогоните ее! Убейте ведьму! Убейте ее!
Оайве обернулась на голос:
— Если я так опасна, почему вы верите, что меня можно убить?
Она покинула колодец и пошла прямо на толпу, боязливо расступившуюся, чтобы пропустить ее. Когда Оайве миновала последний дом, вслед за ней полетели камни.
Хитрый Седой!
Она могла представить себе, что он рассказывал. Проклятая ведьма с побережья преследует его, чтобы отомстить. По-видимому, без причины, или потому, что он потянул за хвост ее любимую кошку или наступил на ее жабу. Ведьма безумна, зла и коварна. Остерегайтесь ее! Она может выглядеть как молодая девушка, но это лишь маска, которую она надевает, чтобы обмануть вас, ввести в заблуждение. На самом деле она стара и безобразна, и вместо волос на ее голове извиваются змеи… И когда Оайве думала о том, что он говорил о ней и что он сделал, она спрашивала себя: не верил ли отчасти он сам в свою историю?