Игры рядом
Шрифт:
— Если это из-за Марлены… Ты… ты же знаешь, я тебя не виню… Я и сам был близок… хотел… Ведь Дарла…
— Оставь меня.
Слабый вздох врывается в черную тишину и тает, не долетев до губ. Несмело скрипит прикрываемая дверь.
— Оставь меня.
Только черная тишина и запах, и привкус крови кормилицы Дарлы на карминовых губах…
Холодный белый пергамент под оледеневшими пальцами.
Сизые слезы на белом лице.
— Оставь меня.
Холодный, мертвенно белый пергамент… который тоже выпил чью-то кровь. Который будет пить и дальше чью-то кровь… мою?..
— Оставь меня.
Черная тишина взрывается треском разрываемого пергамента, белого,
— Оставь меня! Оставь! Меня! ОСТАВЬ ЖЕ ТЫ МЕНЯ В ПОКОЕ!
Просто холодно и сладко во рту.
Просто пергамент.
— Как ты… — начал я и проглотил конец фразы, проклиная бессмысленность ситуации.
Дарла слегка улыбнулась, протянула ко мне кончики пальцев. Я невольно содрогнулся — непривычно видеть тело без кожи, да еще и живое при этом…
— Хорошо, — звонко сказала Дарла и рассмеялась. Она казалась по-настоящему счастливой. Никогда прежде я не видел такой искренней, незамутненной радости на лицах людей благородного происхождения. Впрочем, это ведь была уже не Дарла Аннервиль.
— Это так… жутко, — беспомощно вздохнул я, и ее смех стал громче.
Когда они с Куэйдом вышли из воды, по-прежнему держась за руки, с облезающей лохмотьями кроваво-красной кожей, я решил, что всё происходящее почти наверняка — вызванный дурманом бред. Смех Дарлы лишь укрепил меня в этой мысли: люди так не смеются.
Следующие несколько дней меня к озеру не подпускали, как, впрочем, и большинство снежников — новообретенный вождь и его жена принимали свою истинную форму. Когда я увидел Дарлу в следующий раз, она в самом деле стала белая, словно снег, ее мягкие каштановые волосы, почему-то всё еще влажные, были заплетены в тугую косу, и я отчетливо осознавал, что это уже не та женщина, не тот человек, которого я знал — если, конечно, она вообще осталась человеком.
Когда она коснулась меня кончиками ослепительно белых пальцев, я не смог сдержать дрожи, а она лишь рассмеялась и мягко сказала:
— Это совсем не страшно, Эван. И не больно. Всё правильно. Хорошо. Так.
Она ничего не помнила. Она называла меня по имени, она улыбалась, но она не помнила, что была Дарлой Аннервиль. Другие имена ей ничего не говорили — она только смеялась, когда я упоминал ее отца или Йевелин, смеялась легко и немного снисходительно, словно говорила с маленьким ребенком или помешанным.
Понемногу мне стало казаться, что она ведет себя совершенно правильно.
А когда я увидел Куэйда, убедился в этом окончательно.
Они заняли жилище Каданары, которая, сияя от счастья, заявила, что выполнила предназначение всей своей жизни. Если бы кто-нибудь сказал мне неделю назад, что у Куэйда Аннервиля есть задатки руководителя, я бы высказал свое мнение о его умении разбираться в людях. Но это уже был другой Куэйд. По большому счету, и не Куэйд даже.
Он позвал меня к себе следующим вечером. Они с Дарлой сидели в палатке на помосте, где меня впервые встретила Каданара, взявшись за руки (они теперь всё время так ходили). Куэйда невозможно было узнать, но больше всего изменились его глаза. Я думал, глаза людей, ставших жертвами религиозных ритуалов, становятся ясными и пустыми, как глаза мертвецов, но здесь не случилось ничего подобного. Кажется, совсем наоборот — он словно очнулся от долгого и мучительного сна. Я помнил, как он смотрел на меня в оружейной, сжимая в обеих руках по мечу, как пламя плясало в его зрачках, когда он говорил о Йевелин — тогда его глаза были пустыми. Они были мертвыми, а речь, пусть и не в меру эмоциональная, сбивчивая, оставалась
Это было и в глазах Дарлы, когда она смотрела на меня, слабо улыбаясь. В ее взгляде не было прежней гаденькой злобы, ее прикосновения не казались жаркими и нервными. Хотя она осталась маленькой, осталась слабой и беспомощной, ее всё еще невольно хотелось пожалеть, утешить — но теперь появилось в ней что-то, велевшее держать такие порывы при себе. Я никогда раньше не понимал, как слабость может становиться силой — теперь понял. Увидел.
Куэйд посмотрел на меня, и Дарла посмотрела на меня — спокойно, нежно, снисходительно. И, глядя на их молочно-белые, девственные тела снежников, я подумал, что так, наверное, и смотрят на нас боги.
— Эван, — сказал Куэйд и взглянул на Дарлу, словно спрашивая подтверждения. Он тоже меня не помнил, но у него, как и у Дарлы, сохранились, видимо, смутные обрывки чего-то, что, объединившись, могло называться отдаленным ощущением прошлого. Дарла кивнула, не очень уверенно, и тогда Куэйд снова повернулся ко мне, стиснул ее пальцы и сказал только одно слово:
— Спасибо.
Той ночью снежники жгли костры. Не было никаких празднеств — они просто развели огонь вокруг оазиса и сидели кучками у огня, будто утомившиеся после пешего перехода солдаты. Я никогда не видел огня в пустыне, и это завораживало. Пламя сухо потрескивало в густом мутном воздухе, сладко пахла эйдерелла, очень хотелось спать и вечно ощущать ее запах. Снежники жги костры до рассвета, а потом просто засыпали их песком и разошлись по палаткам. Действо больше напоминало поминки — так, как их привыкли справлять люди из внешнего мира. Мне было хорошо той ночью, но я был один, и меня не покидало ощущение, что я никогда не смогу понять, что же случилось в оазисе снежников — с людьми-змеями, с Куэйдом, с Дарлой, со мной. Происходящее здесь было неподвижным и вялым лишь снаружи, а где-то внутри, на неизмеримой глубине, которой мне никогда не достичь, снежники, должно быть, кричали, танцевали и плакали, сотрясаясь в ритуальных конвульсиях. Я просто не мог этого увидеть — как они не могли, не способны были бы увидеть Ржавого Рыцаря, если бы он пришел сюда. Это мой кошмар, а то была их вера, их суть. И я чувствовал себя виноватым от того, что не в силах ее с ними разделить.
Наутро я нашел Каданару в одной из палаток. Она храпела, свернувшись на голой земле, и мне стоило немалого труда растолкать ее.
— Мне надо уйти, — почти умоляюще сказал я. — Как можно скорее. Пожалуйста.
Она уставилась на меня непонимающе, и на миг я испугался, что телепатический контакт с ней утерян безвозвратно, но потом Каданара заворчала и махнула мне рукой на выход.
Я выбрался наружу и нервно топтался у палатки, пока Каданара не появилась, посасывая неизменную трубку.
— Пошли, — сказала Каданара.
Оазис спал после длинной ночи, и у озера никого не было. Каданара села на берегу в десяти шагах от воды, скрестив ноги, и кивнула мне на песок рядом с собой. Я уселся, втайне надеясь, что она предложит мне закурить. Не предложила. Только глубоко вздохнула и, глядя на воду, сказала:
— Умный мальчик. Всё понял. Уйти. Да, надо уйти теперь. Пора.
Ее слова меня приободрили.
— Есть какой-то путь? Более короткий или…
— Нет пути. Нет, пути нет совсем. Но надо уйти. Тебе придется уйти.