Игры сердца
Шрифт:
Стоило ему сказать, что это будет интересно, как интерес Нельку сразу обуял невероятный! Умел же он так сказать… Или так сделать? Потому что, сказав, Даня тут же открыл под большой печной дверцей еще одну, маленькую, и принялся класть картошку куда-то внутрь печи.
Нелька присела рядом с ним и тоже заглянула в маленькую печную дверцу. Наверное, Буратино, заглянувший за холст, на котором был нарисован очаг и котелок, и тот такого любопытства не испытывал!
– Это духовка такая, – объяснил Даня. – В ней картошка быстро испечется. Главное,
Никогда еще такие простые действия, как добывание тепла или приготовление пищи, не казались Нельке такими прекрасными. Почему это вдруг стало так именно сейчас, она не понимала.
Чтобы не дать картошке сгореть, Даня то и дело открывал дверцу печной духовки, и интерес, с которым Нелька каждый раз заглядывала туда, невозможно было объяснить одним только аппетитом. Хотя и аппетит, надо признать, нарастал так быстро, что при виде пекущейся картошки у нее уже слюнки текли.
Даня принес откуда-то мятую алюминиевую миску и, все таким же удивительным образом прикасаясь пальцами к горячему, выкатил картошку из печи.
Соль нашлась на полке. Она была завернута в кулек из газеты и превратилась в камень. Посолить этим камнем картошку было невозможно, но она сразу сообразила, как с ним обойтись. Даня протягивал Нельке картофелины, поочередно разламывая на две половинки каждую, и она то выгрызала картофельную мякоть из кожуры, то лизала соляной камень, жмурясь от счастья.
– Так, как ты, олени соль лижут, – сказал Даня.
Тут Нелька наконец спохватилась.
– Да ты же сам не ешь! – воскликнула она. – Только мне картошку даешь.
– Почему не ем? Ем.
Он отправил в рот половинку картошки вместе с кожурой. Это получилось у него так аппетитно, что Нелька сразу съела вторую половинку, и тоже целиком. И как это она раньше не догадалась, что кожура тоже съедобная?
– Как ты все так умеешь?… – глядя на Даню, задумчиво проговорила она.
– Что – все? Картошку есть?
– И есть. И печь. И печку растапливать.
– Что ж тут уметь? – Он пожал плечами. – Кто бы я был, если б за двадцать восемь лет печку растапливать не научился?
– Не только печку… – все тем же задумчивым тоном сказала Нелька. – Вообще – всё.
– Все растапливать?
– Делать все. Когда ты что-нибудь делаешь, то на тебя можно смотреть как на огонь.
Даня улыбнулся.
– Это известный эффект, – сказал он. – Можно бесконечно смотреть на огонь, на текущую воду и на то, как работает другой человек. Так что ничего особенного я собой не представляю.
– Представляешь, – покачала головой Нелька. – Мне с тобой ужасно легко.
Он ничего не ответил и посмотрел на Нельку тем самым взглядом, который был ей непонятен. Это было единственное, чего она в нем не понимала, и потому этот его взгляд вызывал у нее смутное беспокойство. Но уже в следующее мгновенье Даня сказал:
– А бульон – забыла? Пей. А потом чай.
И от этих простых его слов Нелькино беспокойство сразу улетучилось.
Пока она пила
Она расстегнула молнию на вороте лыжной фуфайки.
– Ну вот видишь, – сказал Даня. – Уже тепло. А ты боялась.
– Я не боялась, – покачала головой Нелька. – Я вообще-то ничего не боюсь. – И, подумав, уточнила: – Только тосковать боюсь.
Даня засмеялся.
– Ты – тосковать?
– А что такого? – даже приобиделась она.
– Да вообще-то ничего. Просто трудно представить, что ты можешь предаваться тоске.
– Интересное у тебя обо мне сложилось мнение, – сердито сказала Нелька. – Тосковать я не могу, учиться не способна… Одно слово, мимолетное виденье!
– Нель, не обижайся, – попросил он. – Можешь ты тосковать, можешь, я же сам видел, забыл просто. И никакое у меня о тебе мнение не сложилось. Это не мнение, а… В общем, неважно! Если ты согрелась, то можем прогуляться. Можем даже на лыжах. Места здесь красивые.
– А я знаю, – кивнула Нелька. – Я здесь рядом когда-то жила, в Тавельцеве. Отсюда километров пять. Мы с Таней жили, с сестрой. Как только я родилась, мы из Москвы в Тавельцево и уехали. То есть сначала и мама с нами жила, но потом она умерла. А потом у нас тавельцевский дом отобрали.
– Почему?
Взгляд у Дани стал внимательный. Все искры и отблески, которые играли в нем, мгновенно друг друга сменяя, теперь утонули в темноте его глаз и превратились в одно только внимание.
– Потому что это был папин дом, – объяснила Нелька. – А папа на фронте без вести пропал, притом в Германии, в самом конце войны. И к тому же он был эмигрант – перед войной из Франции в Москву вернулся. Ну и поэтому…
– Понятно, – поспешно произнес Даня. – Что поэтому, можешь не объяснять.
Нелька догадалась, почему он так сказал.
– Ты не думай, – покачала головой она. – Мне про это совсем не трудно вспоминать. Папу я вообще не видела, да и маму тоже почти не помню. И по Тавельцеву только Таня тоскует, у нее с тем домом воспоминания всякие связаны. А я его только смутно припоминаю. Хотя там хорошо было, конечно. Сирень цвела… И жасмин.
– Можем туда на лыжах пойти, – сказал Даня. – Сирень с жасмином, конечно, не увидим, но все-таки на дом свой посмотришь.
– Он давно уже не мой. И вообще, неизвестно еще, что лучше, увидеть его или не увидеть. – И, встретив Данин недоуменный взгляд, Нелька пояснила: – Ну, если просто сделать, что хочется, то это же не очень интересно. А когда чего-нибудь хочешь, но это невозможно, то получается… Тогда интереснее получается!
– Увидеть дом, который находится от тебя в пяти километрах, это возможно. И нечего вокруг этого глупости громоздить, – сказал Даня. Его голос почему-то прозвучал жестко. – С сердцем не играют, – добавил он.