Игуана
Шрифт:
– Я уже сказал, – при любом заборе денег должны присутствовать три человека. Если мы все трое окажемся в хранилище одновременно, вряд ли мне будут страшны рэкетиры, – ведь это значит, что я на свободе и нахожусь в Бельгии, Швейцарии, Лихтенштейне.
– Ой, как сложно. Но можно, наверное, вас устранить и хакерскими методами вломиться в компьютерную сеть банков, в которых хранятся ваши деньги…
– Какие мы слова знаем…
– Время иное, иные люди…
– Мудро. Так вот, – «вломиться», как Вы выразились, невозможно.
– А если вы все же умрете… Ну, инфаркт например…
– Экая вы, милочка, кровожадная…
– И все же…
– Даже думать о таком не хочу. Я практически здоров. Да что там… Абсолютно здоров. Вчера делал плановую кардиограмму. Сердце как у 25-летнего. Я, видите ли, много времен уделяю своему здоровью. Чтобы потом не тратить время на свои болезни. Я плаваю, бегаю по утрам, тренажеры отбирают у меня ежедневно два часа дорогого времени.
– Дорогого? Но ведь вы вышли из всех правлений…
– Ах, наивное мое дитя, можно выйти из правления, но однажды войдя в этот чарующий мир очень больших денег, иначе как ногами вперед из него уже не уйдешь. Встречи с банкирами, то, что я называл моделированием ситуаций, просчет вариантов с учетом самых разных факторов, все это по прежнему занимает у меня массу времени. А кроме того, есть ещё хобби.
– Хобби? У вас? – засмеялась молодая женщина, демонстрируя безупречной формы белоснежные зубки и делая непроизвольные, казалось, движения плечами, при которых её груди – довольно большие при столь тонкой талии и длинных ногах, трепетно призывно заколыхались в метре от лица Феди-банкира, наклонившегося в тот момент к стоящему между ними столику, чтобы сделать глоток кофе из крохотной золотой чашечки.
– А что? Я не похож на человека, имеющего хобби? Такой сухарь?
– Я не это имела в виду. Такой рациональный…
– Именно потому, что я человек рациональный, хобби у меня необычное.
– Какое же?
– Я собираю не живопись, как большинство банкиров, и даже не драгоценные камни, а… католическую скульптуру… Изображения католических святых.
– Почему католических?
– Может быть, потому, что мать была полькой. Ее звали Ванда Стаховска.
– Ой, как интересно! И большая у Вас коллекция?
– Думаю, лучшая в Европе и Америке. А в Африке и в Азии никто это и не собирает. У меня даже есть уникальные вещи, которых нет ни у кого.
– Например? – кокетливо положила ногу на ногу дама.
– Например, у меня есть чудная «мадонна» работы Мартинеса Монтаньеса, слыхали про такого скульптора?
– К стыду своему, нет.
– Не страшно, – милостиво улыбнулся Федя, – его вообще мало знают, а у нас в России думаю, его имя известно вообще 2-3 специалистам. Но моя гордость – изумительная по мастерству и красоте работа «Петр
– Да вот, кстати, о вашей уязвимости. Можно ведь украсть ваши редкости?
– Какой-то у вас, милая дама, криминально настроенный ум… Почему непременно украсть? Почему вас волнуют такие уголовные сюжеты?
– Не правда… – обаятельно рассмеялась дама. – Меня волнуют чисто психологические сюжеты. Мне безумно интересно, раз уж меня свела судьба с вами в этом закрытом элитном клубе, и не известно, сведет ли ещё раз, вы, говорят, в отношениях с женщинами человек непредсказуемый и абсолютно независимый…
Федя довольно расхохотался. Ему нравился этот колкий разговор.
Он отхлебнул глоток кофе, сделал глубокую затяжку из коричневой сигареты, милостиво улыбнулся даме, которая все больше нравилась ему, хотя он и знал, что жен, дочерей банкиров в клубе «Голденринг» не бывает, – женщины здесь – это очень, очень дорогие проститутки.
– Мне безумно интересно, – продолжала женщина, снова переменив ногу так, что, как у Шэрон Стоун в «Основном инстинкте» стало видно, – под длинной юбкой с глубоким разрезом ничего нет, – чем живет такой человек, как вы…
– Духовные, милочка, исключительно духовные интересы…
– И все-таки… Вы уязвимы, ведь как бы хорошо ни охранялась коллекция, её можно выкрасть.
– И что дальше?
– Как бы ни было трудно вывезти такие крупные вещи из страны, это возможно. И можно их продать на аукционах на Западе.
– Это исключено.
– Почему?
– Они включены во все каталоги. Ни один аукционный дом не рискнет брать краденые вещи.
– Можно подделать документы на них.
– Тогда остаюсь я…
– Вас можно устранить…
– Опять Вы за свое… Как-то странно нацелились вы на мою гибель… А ведь мы с вами ещё и близки не были. Может быть, после проведенной со мной ночи вам уже не захочется меня убивать…
– Мне вообще не хочется вас убивать. Я, как вы сами выражаетесь, просто моделирую ситуацию.
– Нет, украсть мою коллекцию невозможно. Несколько систем защиты. Вывезти крупные скульптуры из страны – безумно сложно. И, наконец, их некуда деть там, на западе. Никто не решится их купить.
– Есть ведь некие коллекционеры, которые никому не показывают свои коллекции, не выпускают каталогов своих собраний, не публикуют слайды своих экспонатов. Как тут?
– Да… Такое возможно. Чисто теоретически. Но мне уже не интересен этот разговор. Давайте лучше поговорим о сонетах. Кого вы предпочитаете, Данте или Шекспира? Сонеты у обоих глубоки и безупречны.
– Я предпочитаю немецкого поэта конца XIX века Георга Шоймера. Все сонеты о любви, причем, судя по всему, к одной и той женщине. Ее звали, как и меня, Лаурой.