Икар
Шрифт:
Джек никогда не был загорелым. Он был одним из необеспеченных студентов, получавших стипендию и трудившихся по ночам, чтобы заработать недостающие деньги для оплаты обучения. Он никогда особо не задумывался о том, чтобы иметь деньги. Пока не встретил Кэролайн. Но даже тогда он стал думать не о деньгах, а о ее ногах, всегда таких смуглых и изящных. Он гадал, что надо сделать для того, чтобы оказаться рядом с ними, чтобы ласкать их грубыми, мозолистыми и совершенно бледными руками.
Он наблюдал за ней почти целый год. Никогда не ходил за ней следом, только смотрел на нее, когда она оказывалась поблизости. И он не сох по ней, нет; она не занимала все его мысли — у него были подружки, его жизнь была очень занятой и наполненной, но все
В первый раз услышав ее голос, он поразился. Голос никак не сочетался с ее обликом. Джек не ожидал услышать южный акцент, который оказался не таким уж сильным, но все же особый выговор чувствовался в каждой фразе. Голос Кэролайн был скорее игривым, чем серьезным или изысканным. Он звучал не гладко и не идеально, а немного хрипловато. Он был не нежен, не мягок, как представлял Джек. Голос оказался сильным, в нем слышались властные и колючие нотки.
Они сидели в клубе под названием «У Микелла» на Верхней Западной улице, недалеко от Колумбийского университета. Джазовая кафешка, темноватая, совсем не модная, с хорошими отбивными и дешевым пивом. Там они были не вместе; как обычно, они находились в разных концах зала. Кэролайн пришла с компанией друзей, все они были хорошо одеты, все смеялись и разговаривали и не слушали музыку. У всех, видимо, хватало эгоизма, чтобы считать, что они намного интереснее, чем сладкие и печальные звуки, лившиеся со сцены. Джек сидел один, он был не слишком хорошо одет и не смеялся. Он был первокурсником и пребывал в постоянном ощущении шока от того, как быстро расширялся мир вокруг него. Одно из этих расширений касалось любви к музыке: рок-н-ролл, иногда классика, но больше всего — джаз. В хорошем клубе, в хороший вечер, с хорошими музыкантами, выпив хорошее количество кружек пива, Джек начинал слышать джаз. Джаз уносил его в свой чувственный и таинственный мир. Сегодня был один из таких вечеров. Джек погрузился в музыку, поэтому не заметил, как кто-то сел на свободный стул возле него. А когда мелодия отзвучала, он с изумлением обнаружил, что за его столиком сидит Кэролайн Хейл.
— Я тебя знаю, — сообщила она.
Он кивнул. У него язык словно бы прилип к нёбу.
— С курса Голдмена.
Он снова кивнул. Голос окончательно изменил ему, и он надеялся, что хотя бы глаза выражают радость.
— И живешь ты в кампусе, — добавила Кэролайн. — Я все время замечаю, как ты на меня смотришь.
Снова кивок. На этот раз — смущенный. Джек знал, что радость ушла из его глаз.
— Обычно ты стоишь за деревом или за статуей. Словно следишь за мной.
Кивок. В глазах — тоска, определенно тоска.
— Ты разговаривать умеешь? — спросила она.
Он снова кивнул, и она рассмеялась.
— Тебя все девушки так пугают?
На этот раз он отрицательно покачал головой.
— Только я?
Кивок.
— Отлично, — сказала Кэролайн и улыбнулась.
Улыбка оказалась настолько чудесной, что Джек чуть со стула не свалился.
— Хочешь пересесть ко мне и моим друзьям?
Он опять покачал головой. Едва заметно.
— Трудновато задавать вопросы, на которые можно ответить только «да» или «нет».
Джек пожал плечами, и Кэролайн проговорила:
— Потому что ты сноб и считаешь их тупицами? Моих друзей, в смысле. Ты поэтому
Он кивнул. Это был самый тоскливый кивок в его жизни.
— Хм. Что ж, в каком-то смысле я с тобой согласна. Ну а насчет того, чтобы я с тобой посидела, ты не против?
Он закивал с таким воодушевлением, какого не выказывал еще ни разу в жизни. Кэролайн подозвала официанта и заказала себе темное пиво, потом спросила:
— Ты не хочешь узнать, почему я сижу с тобой?
Он кивнул.
— Потому что я люблю эту музыку, а мои друзья ее не понимают. Но ты, как я догадалась, глядя на тебя, понимаешь. Вот мне и захотелось посидеть с тем, кто знает толк в джазе. Веришь?
Он кивнул.
— Отлично. И знаешь, это единственная причина. Потому что в остальном ты мне не кажешься интересным или особенным. Ты такой же, как все, кого я знаю, а главное, ты совсем не красивый.
— Ты любишь итальянскую еду? — спросил Джек.
Это были его первые слова, обращенные к ней.
Кэролайн пристально посмотрела на него, словно удивилась тому, что он все-таки умеет разговаривать, и кивнула.
— Хочешь поужинать со мной завтра вечером?
Она опять посмотрела на него, на этот раз без удивления. Это был долгий взгляд, словно бы чего-то ищущий. Но чего бы ни искала Кэролайн, она это нашла, потому что снова кивнула. Твердо и решительно.
— В чем дело? — спросил Джек. — Ты не умеешь разговаривать?
Она улыбнулась одной из своих очаровательных улыбок и покачала головой — медленно, мягко, мило, просто прекрасно.
После этого они были вместе почти каждую минуту. Но прошло еще четыре месяца, прежде чем он понял, что по-настоящему влюблен в нее, что готов на ней жениться.
Это случилось в тот день, когда она познакомилась с Домиником Бертолини.
После гибели матери Джек перебрался в квартиру Дома с двумя спальнями в Хеллз-Китчене. Это было для них обоих самое естественное. Им было хорошо вместе, и каждый связывал другого с прошлым, что было необходимо и приносило некоторое утешение и о чем даже не требовалось говорить.
Лет в двенадцать Джек пошел работать в цех Дома по упаковке мяса на Гансворт-стрит и после полудня до самого вечера оставался в «мясном» квартале. Это место не казалось Джеку странным, совсем наоборот: там он чувствовал себя уютнее всего, там он ощущал себя взрослым. Дом платил ему неплохие деньги, и юному Джеку пришлась по душе эта работа. Он был достаточно силен, чтобы поднимать и таскать половины говяжьих туш, у него даже хватало силы перерубить топором почти все, что требовалось перерубить. Крови он не боялся. Кровь являлась всего лишь частью работы, чем-то неизбежным, с чем приходилось иметь дело. На самом деле ему нравились холодные помещения цеха, опилки на полу, ослепительно белые стены, туши, висевшие повсюду на крюках. Ему нравилось находиться рядом с Домом, слушать его рассказы о старых добрых деньках в Нью-Йорке, о салунах, о разных типах, о неудачах и ошибках, которые преследовали Дома в молодости. Это был настоящий мужской мир, и Джеку в нем жить было хорошо. Он и жил там вполне счастливо, пока не повзрослел достаточно для того, чтобы перебраться на восемьдесят кварталов ближе к центру и поступить в колледж.
Но прошло довольно много времени, прежде чем Джек смог привести Кэролайн в Хеллз-Китчен и познакомить с Домом, чтобы она увидела другую сторону жизни, о которой не имела понятия. Они встречались уже несколько месяцев, а Джек все еще волновался из-за этого. Для нее это был чужой мир, так же как ее мир, о котором она рассказывала, должен был оказаться чужим для него. Если в ее мире царили престиж и утонченность, то в его мире преобладали пот, тяжкий труд и стремление выжить. Он боялся вести ее туда и говорил ей об этом. И боялся он не того, что его мир не понравится Кэролайн, — его бы это не порадовало, но он бы это пережил. Он боялся другого: вдруг так получится, что и он из-за нее невзлюбит этот мир.