Икона
Шрифт:
Когда они закончили балладу, которую пели дуэтом, вперёд выступил мужчина. Оркестр позади него примолк, и глубокий бархатный голос запел песню о любви к девушке, которую солдат оставил дома, затем зазвучала «Калинка».
Русские прекратили разговоры и слушали молча; иностранцы последовали их примеру. Голос заполнял весь зал… «Калинка, калинка, калинка моя…»
Когда замерли последние звуки, русские поднялись, чтобы приветствовать человека с седыми усами, сидевшего спиной к стене. Певец поклонился, и его наградили
— Кто этот старик? — спросил один из них по-английски.
— Герой войны, Великой Отечественной войны, — ответил Виктор.
Говоривший по-английски перевёл остальным.
— О-о! — Они подняли свои бокалы, приветствуя генерала.
Дядя Коля кивал, и, сияя улыбкой, поднимал свой бокал, поворачиваясь к залу и к певцу, и пил,
Это был хороший ужин: форель и утка с армянским красным вином и кофе на десерт. Сумма в счёте будет не меньше месячного жалованья генерал-майора, но Михаил не огорчался из-за расходов.
Вероятно, только когда ему исполнилось тридцать и он повидал по-настоящему скверных служак, которых немало среди высокопоставленных офицеров, он понял, почему его дядя стал легендой среди танкистов. Дядя Коля всегда искренне заботился о людях, служивших под его командованием. К тому времени, когда генерал-майор Андреев получил первую дивизию и свои первые красные лампасы, он, оглядываясь вокруг во время бойни в Чечне, уже понимал, как повезло бы России, если бы нашёлся ещё один «дядя Коля».
Племянник никогда не забывал того, что произошло, когда ему было десять лет. Между 1945 и 1965 годами ни Сталин, ни Хрущёв не считали нужным создать мемориал погибшим воинам в Москве. Культ собственной персоны имел большее значение, а ведь ни один из них не поднялся бы на Мавзолей принимать майский парад, если бы не миллионы погибших в 1941-1945 годах.
Затем, в 1966 году, после ухода Хрущёва, Политбюро наконец распорядилось поставить памятник и зажечь Вечный огонь у мемориала Неизвестного солдата.
И всё равно его не поставили на видном месте, а запрятали за деревья Александровского сада, поближе к Кремлёвской стене, так, что он не попадал на глаза людям, стоявшим в бесконечной очереди, чтобы взглянуть на набальзамированные останки Ленина.
В том году после майского парада, когда десятилетний кадет широко раскрытыми глазами смотрел на движущиеся мимо танки, орудия и ракеты, проходящие парадным шагом войска и выбежавших на Красную площадь танцующих гимнастов, дядя взял его за руку и повёл по дорожке между садом и Манежем.
Под деревом лежала плоская глыба полированного красного гранита. Рядом горело пламя в бронзовой чаше.
На камне высечены слова: «Имя твоё неизвестно, подвиг твой бессмертен».
— Я хочу, чтобы ты дал мне обещание, мальчик, — сказал полковник.
— Хорошо, дядя.
— Их миллионы там, между Москвой
— Да, дядя.
— Что бы тебе ни обещали, какие бы деньги, повышение или почести ни предлагали, я не хочу, чтобы ты когда-либо предал этих людей.
— Обещаю, дядя.
Полковник медленно поднёс руку к козырьку. Кадет последовал его примеру. Проходящая мимо толпа приехавших из провинции туристов, облизывавших мороженое, с любопытством наблюдала за ними. Их экскурсовод, в обязанности которого входило рассказывать о величии Ленина, явно растерялся и погнал людей за угол, к Мавзолею.
— Читал на днях твоё интервью в «Известиях», — сказал Миша Андреев. — Вызвало шум на базе.
Генерал с острым интересом посмотрел на него.
— Не понравилось?
— Удивились, и все.
— Знаешь ли, я говорил это серьёзно.
— Да, думаю, что серьёзно. Ты обычно говоришь серьёзно.
— Он дерьмо, мальчик.
— Раз ты так говоришь, дядя. А ведь, похоже, он победит. Может, тебе лучше бы помолчать?
— Я слишком стар для этого. Говорю, что думаю.
Старик, казалось, глубоко задумался, глядя на «княжну Романову», поющую наверху на галерее. Иностранцы узнали «Дорогой длинною, да ночью лунною», которая была старинным русским романсом, а вовсе не западной песней. Генерал протянул руку через стол и сжал плечо племянника.
— Послушай, сынок, если со мной что-нибудь случится…
— Не говори глупостей, ты ещё всех нас переживёшь.
— Не перебивай! Если что-то случится, я хочу, чтобы ты похоронил меня на Новодевичьем. Ладно? Я не хочу убогих гражданских похорон, я хочу священника и всё что положено, весь ритуал. Понимаешь?
— Тебе — священника? Вот уж не думал, что ты веришь во всё это.
— Не будь дураком. Ни один человек, в двух метрах от которого упал немецкий снаряд восемьдесят восьмого калибра и не взорвался, не откажется верить, что там, наверху, должно быть, кто-то есть. Конечно, мне приходилось притворяться. Все мы притворялись. Членство в партии, лекции — всё это входило в работу, и всё было враньём. Поэтому я так и хочу. А теперь допьём кофе и пойдём. Машина у тебя служебная?
— Да.
— Хорошо, а то мы оба пьяненькие. Можешь отвезти меня домой.
Ночной поезд из Киева, столицы независимой Украины, с грохотом сквозь морозную мглу шёл на Москву.
В купе шестого вагона сидели два англичанина и играли в карты. Брайан Винсент взглянул на часы.
— До границы полчаса, сэр Найджел. Пора готовиться ко сну.
— Наверное, пора, — согласился Найджел Ирвин.
Не раздеваясь, он забрался на верхнюю полку и до подбородка натянул на себя одеяло.