Икона
Шрифт:
Элиас не мог скрыть зависти. Эх, ему бы столько же людей и оружия, сколько у партизан-коммунистов, — тогда не пришлось бы участвовать в грязных играх, затеянных его командирами.
— Уверен, что ваши английские друзья довольны этими вылазками, — язвительно заметил священник. — Но при этом гибнут ни в чем не повинные люди.
— Война, Микалис, — это война. Многие еще погибнут.
— Многие погибнут уже завтра, если вы не вмешаетесь. Старики будут защищать свои дома.
— Это было бы глупо, — резко ответил Элиас. — Слушай, ты не понимаешь. Они будут жечь деревни, они сожгут все — и не важно, будем мы сопротивляться или опустим руки. Это будет продолжаться, пока они не уйдут отсюда. А уйдут они не скоро.
— Это тебе англичане
— Это то, что есть на самом деле. Мы не проводили никаких операций вблизи деревни. У них нет никаких причин ее сжигать. Иначе они бы это уже сделали.
Они в упор смотрели друг на друга, эти юноши, не достигшие еще и двадцати пяти, но вынужденные исполнять роль, которая по силам только зрелым и опытным. Микалис вернулся из семинарии три года назад, за несколько дней до прихода немцев, чтобы помочь заболевшему отцу Пантелису. Через полгода, похоронив старого священника, он взял на себя его обязанности. Вызванная войной неразбериха не позволила епископу назначить нового священника, и выросший в деревне Катарини Микалис стал духовным пастырем всего в двадцать один год. Когда началась война, Элиас учился в военной академии. Он был рекогносцировщиком, когда греческая армия наголову разбила итальянцев, но вернулся в Афины после того, как немцы провели стремительную наступательную операцию «Марита», в результате которой греки были в считанные дни окружены и разбиты. И пока правительство спешно сворачивалось, чтобы укрыться на Крите, он устремился на север, чтобы здесь, в горах, организовать сопротивление. «Старики слабы, — сказала ему его бабка еще тогда, в Афинах. — Все лучшие люди уже в могиле».
— В деревне голодают, — настойчиво продолжал священник.
— Я знаю и об этом.
— Конечно, ты знаешь — это ведь твои люди забрали все. Жители деревни отдали тебе свое продовольствие, своих сыновей, свои жизни. Что ты сможешь сделать для них?
— Воспользоваться их жертвами так, чтобы они не оказались напрасными.
— Это значит, что ты ничего не можешь.
— У меня только двадцать человек.
— Где же остальные? К вам ушла вся молодежь из четырех деревень, просто ради еды. У тебя должно быть вдвое больше.
— Они на операции.
— Без тебя?
— Кто тебе сказал, что немцы собираются сжечь деревню?
Священник раздраженно покачал головой:
— Тебя волнует только имя. Если этот человек ошибается, ты расстреляешь его как паникера. Если окажется прав, расстреляешь за сотрудничество с немцами. И в обоих случаях не предпримешь никаких действий.
То, что правда была куда страшнее, чем обвинения священника, не смягчило обжигающей силы его слов. До того как Элиас возглавил свой разношерстный отряд, представлявший собой смесь республиканцев, фермеров-роялистов и бывших солдат, эти люди боролись скорее с местными отрядами партизан-коммунистов, чем с немцами. Только усилиями британских коммандос удалось кое-как примирить враждующие группировки и направить их действия в разумное русло. Несмотря на глубокую подозрительность по отношению к иностранцам и затаенный стыд, вызванный необходимостью подчиняться их указаниям, Элиас не мог не признать, что многому научился у англичан. Как установить взрывное устройство, как беззвучно убрать человека, как работать бок о бок с людьми, которые завтра могут оказаться твоими врагами. Наверное, некоторые уроки он усвоил слишком хорошо. Он видел, насколько сильнее и лучше были организованы коммунисты: итальянцы уже капитулировали, отступление немцев оставалось только вопросом времени. Он уже не мог игнорировать предупреждений руководства о том, где на самом деле таится реальная угроза для страны. Этим и объяснялись его неловкие увертки и отговорки.
— Капитан, — донесся снаружи голос Косты. В нем слышались тревожные нотки. Элиас, Микалис и несколько бойцов в темноте направились ко входу, по пути захватив свои старые, побитые винтовки. — Лефтерис что-то заметил там, наверху.
Вход в пещеру прикрывали невысокие кедры,
— Похоже, они начали раньше, — сказал Коста, — и с вашей церкви, отец.
— Успокойся, придурок, — ответил ему Спиро.
Микалис рванулся, чтобы бежать вниз по склону, но Элиас схватил его за плечо.
— Это бесполезно. Все будет охвачено огнем еще до того, как ты добежишь.
— Пресвятая Богородица, — прошептал Микалис, и несколько человек в темноте перекрестились. Большинство из них не знали, что их защитница все еще находилась в церкви, спрятанная за фальшивой стеной. Элиас представил себе отблески свечей на позолоте, печальные черные глаза, прожигающие насквозь стоящего перед ней человека, увидел церковь, заполненную сильными, циничными людьми, в почтительном молчании упавшими на колени. Даже Змей был загипнотизирован ее красотой. Благоговение перед иконой могло расстроить его планы.
— Где она? — спросил Лефтерис. — Кто-нибудь из тех, что внизу, сможет ее спасти?
— Нет, никто не знает, где она спрятана.
— Что же нам делать?
— Оставьте все как есть, — произнес капитан, но теперь все заговорили одновременно. Пожар не был предусмотрен планом, но им можно было бы объяснить исчезновение иконы, если, конечно, Принц успеет ее вытащить.
— Послушайте, — вмешался Микалис. — Даже если мы не погасим пламя, я хотя бы смогу спасти Пресвятую Богородицу. Пустите меня.
— Мы все пойдем, — сказал Спиро.
— Нет, — скомандовал Элиас. Он почувствовал, что никто не обратил внимания на его слова. Его люди редко не подчинялись приказам и никогда не спорили с ним, но сейчас он столкнулся с силой иного рода и вполне мог потерять над ними контроль. Кроме того, что-то пошло не так, и он должен был понять, как исправить ситуацию.
Элиас взял священника за плечи и подтолкнул его к Лефтерису.
— Никуда его не пускай, — сказал он часовому. — Коста, Спиро, пошли со мной.
— Но как мы найдем Богородицу без него?
— Я знаю, где она.
Пока они спускались по труднопроходимому склону, до них все еще долетали возражения священника; затем его голос затих. Деревья вырастали перед ними и исчезали в темноте; они преодолели низкую каменную ограду. Между пещерой и церковью не было тропинки, но люди легко находили дорогу даже в безлунную ночь. У себя за спиной Элиас слышал тяжелые шаги старого Спиро, но поступь Косты было невозможно различить, хоть он и находился всего в нескольких ярдах. Все считали, что Элиас рехнулся, взяв в отряд Косту, но ему-то было виднее. Мало кого удавалось обучить бесшумно двигаться, передавать сложные сообщения с помощью условных сигналов, убивать не колеблясь. Элиасу было странно, что он стал учителем, сам едва овладев этими навыками, но Коста был способный ученик. Почему-то именно парии всегда оказываются лучшими.
Стаматис Маврудас был крупнейшим торговцем в Катарини и дельцом черного рынка. Его подозревали в сотрудничестве с немцами. Поэтому Коста, его сын, не пользовался доверием, хоть его и терпели за присущее ему чувство юмора. Для Элиаса это ровным счетом ничего не значило: организация повстанческого движения требовала компромиссов. Юноша вскоре привязался к нему, тем более что его родной отец почти отрекся от него: глупо идти в партизаны, если на войне можно заработать неплохие деньги. Сейчас Косту и Элиаса уже почти невозможно было увидеть врозь. Отвергнутый семьей, не имеющий друзей, Коста казался равнодушным к смерти товарищей и слишком готовым убивать, когда того требовала ситуация. И в то же время он был дисциплинирован, мог выполнять труднейшие задания оперативно и хладнокровно. Элиасу хватило бы десятка таких бойцов, как Коста.