Иллюстратор (сборник)
Шрифт:
– Ну что ж, – сказала маленькая дальняя голова в вышине, – дело, кажется, пошло на поправку. Поздравляю. А говорить, даст бог, скоро научитесь.
– Ну, пошли свечку поставим, – сказал некто невидимый.
Голова исчезла, он услышал шаги и стук двери. Что со мной? Где я? Больница? Да, вроде больница. Вот шланг, на его конце – что-то воткнутое в мою левую руку, прибинтованное. Шланг тянется далеко вверх, к стеклянному сосуду, а тот парит высоко, на полпути к небу. Но это не небо, а потолок, но почему-то очень высоко, таких высоких не бывает, этот же чуть ли не в десяти метрах надо мной. Я – Тимофей Михалев, догадался он и попробовал это произнести, назвать себя. И снова получилось нечто вроде «мяу». Озадаченный и обессиленный, он забылся, уснул…
Позже уменьшение себя и вздутие всего окружающего повторялись не раз. Обычно эти аберрации посещали его по утрам, когда только начинал просыпаться, или вечерами, когда погружался в ночной сон. Иногда он подумывал, что так начинается старческое погружение в детство. Он ведь не знал, как это бывает у других.
Вскоре ему
В конце июля оказался он в отдельном номере загородного санатория и здесь встретил свой круглый день рождения – шестьдесят лет. Алик привез ему афишу «Путешественника», где художником спектакля значился он, Тимофей Михалев. Прилепили ее скотчем к стене. Явился и подарок: ноутбук. Театральные люди скинулись. Тимофей нехотя послушался сомнительной медицинской рекомендации и однажды сделал первую запись.
12 августа. Проба. Завтрак. Был. Сырники. Проба. Проба. Компьютер не забыл. Все наладил. Есть Интернет. Телевизор. Реклама лекарства: помощь вашим суставам в наше трудное время. Потом война. С грузинами воюют. Война. Вслух не сказать, получается «ой-а-а». Трудное время. Суставам надо помогать. В зеркало. Бледный. Опух. Думы. Кто это там, в зеркале? Спросить. У кого? У себя. А кто я? На плакате: художник Тимофей Михалев. Это я? Плакат неправильный. Кто его делал. Не понимает про золотое сечение и шрифты. Надо самому делать. Но не было. Меня не было. Но я был, раз я есть. Или есть теперь кто-то другой? Еще раз зеркало. Обрюзг. Посмотреть вокруг. Вижу. Комната. Плакат. Компьютер. Монитор. За окном – дерева. Газон. Велосипедист проехал. Далеко – музыка. Слышу. Вижу, слышу. Видеокамера? Я – видеокамера. Организм. Нога плохо ходит. Слова вспоминаю. Сказать не умею. Что это такое – я?
13 августа. Завтрак. Сырники. Попытался сказать. С третьего раза получилось: «ы-и-ы». Написал. У себя. Сырники: «ы-и-и». Еще раз, лучше: «хих-и-хи». Двадцать раз. Согласные не сказать. Где пишу «х», там просто хриплю. Устал. Лег. Заснул. Проснулся. Нужно записать. Когда засыпал, открыл на мгновение глаза, опять видел странно. Или такие сны? Все вокруг – огромное. Страшно. Не первый раз. Что это значит? Детство? Может, из-за войны? Хочется стать маленьким, спрятаться. Нет, не так. Уменьшение себя и увеличение всего остального пришло раньше, еще не знал про войну. В больнице. В говорении – небольшой успех. Когда проснулся, смог выдавить «с»: «сих-и-хи».
Опять смотрел ТВ про войну. Убивают. Бандиты. Солдаты. Танки. Ракеты. Не хочу, чтоб меня убили. Лучше просто помереть, тихо уйти. Жить? А кому я нужен? Работы теперь у меня нет, женщины нет. Для чего жить? Кто я без этого всего? Организм, блин. Дряблое тело. Брюхо отвисло.
14 августа. Они там все про войну. Будто маленькая Грузия напала на русских и на осетин. Как будто грузины сумасшедшие. Кто поверит? Но дело не в этом. Прошлой ночью произошло событие. Я стал кое-что понимать. Удивительно! В полусне опять увидел, будто я очень маленький. Сперва комната, как раньше, поплыла и стала расти. Сделалась размером с парадную залу дворца. Как там его, ну, в Царском. Потом вдруг – улица, вижу снизу, почти с уровня асфальта. Видео мое пробирается вдоль стены, по узкому сухому месту, потому что там, где не я, – настоящий потоп, а с небес ломится вода-летний ливень. (Буду называть смотрящего – я. Ведь это мои видения, это я делаюсь на время маленьким?) Иногда плюхают рядом ноги, бегут. Человеческие, только великанские. Дальше рассекают огромные авто, из-под колес выстреливает вода. Впереди вверху – летающая тарелка, черное ржавое жерло водосточной трубы. Я – туда, под него. Справа бьется о железо, гремит, рушится вниз вода, слева не льется. Скукожился, где не льется, но брызги летят. На мгновение все мутнеет. Потом мой загадочный глаз как бы промаргивается. Смотрю вверх. Интересно. Длинный темный тоннель, в нем водопад. Вдруг песня. Мужской голос, веселый: «Ты правишь в открытое море, / Где с бурей не справиться нам. / В такую шальную погоду / Нельзя доверяться волнам». Выглянул. Вижу ноги, огромные мокрые ботинки. Шлепают по воде. Останавливаются. Задираю голову. Кто-то высоко-высоко надо мной. Мокрые джинсы, рубашка, все вместе торчит конусом, постепенно сужаясь к небу. Маленькая голова наверху обращена ко мне. Кажется, смотрит на меня. Приближается, увеличиваясь. Этот кто-то присаживается на корточки. Ко мне тянутся большие руки. Подхватывают, тащат наверх: этот распрямляется во весь рост. Дождь хлещет. Огромное лицо, разглядывает меня сблизи, его глаза смотрят мне в глаза. И тут я, маленький, узнаю сам себя, только очень большого. Большие руки вертят меня так и сяк. Потом большой я запихивает я маленького себе за пазуху. Там тепло и сыро, но дождь не достает.
То есть мне кем-то было показано, как я нашел кота, который стал Кейсом, жил вместе со мной, а потом умер. Причем показано с точки зрения кота. Как будто этот кот – еще один, уменьшенный Тимофей Михалев. Кажется, я на пороге открытия какого-то загадочного явления. Но погожу с выводами. Нужно убедиться досконально.
16 августа. Был у врача, рассказал. В общих чертах, конечно. Санаторная врачиха: полная, круглое гладкое лицо, ухоженные пальцы в кольцах. Смотрит равнодушно и с недоверием, поддакивает, не спорит, иногда выдавливает пустое слово. Наверное, не понимает, что значит выражение «точка зрения», и думает, что я сошел с ума.
18 августа. Телевизор. Утро. Сериал, там Мальвина. С кем-то целуется, спорит, обсуждает любовные дела подруг, скрывается от кого-то. На себя не похожа, стала старше, пополнела, не сразу узнал. Выключил. Слишком разволновался, сердце зачастило. В голове напряг. Сегодня опять ел сырники со сметаной и сказал «сырники» почти хорошо. Только «р» получилось картаво, по-еврейски. Или по-французски? Пытаюсь говорить другие слова. Кое-что получается.
20 августа. Вдруг невзначай почти свободно заговорил. В столовой со мной за столом две тетки, грузные, старые. (А сам-то я кто – юный мальчик?) Тетки эти привыкли, что я всегда молчу. Вначале я им написал на бумажке, что не могу говорить. Они же трещат без умолку. А я молчу. Наверное, привыкли и решили, что я еще и глух. Трещат. Даже поесть забывают. А я вправду их никогда не слушал, отключался. Их болтовня для меня вроде фонового шума. Тут вдруг услыхал: все время стреляют, убивают, взрывают. Насторожился. Опять про грузинскую войну? Продолжение монолога, без паузы: одного у них не отнимешь, белье там как постираешь, сохнет очень быстро. Сочетание войны и сушки белья меня удивило. Тем более что стирка и сушка белья были прежде моей постоянной домашней заботой и головной болью. Показалось, что было это давно, в прежней моей одинокой жизни. Вдруг из меня вылетело: «Это вы о чем?» Они воззрились на меня. Немой заговорил! Наверное, тут же решили, что я раньше придуривался. Повторил вопрос. И одна ответила: «Это мы об Израиле, там после стирки все моментально сохнет. Жарко».
Кажется, я могу говорить. Проверил у себя в комнате, наговорил много слов в микрофон, записал в компьютер, прослушал. Говорю все, но как-то замедленно, неуверенно. «Р» все еще с французским оттенком.
25 августа. Еще одно видение. Сверху. Я на огромном книжном шкафу. Далеко внизу – тахта, на ней – мужчина и женщина. Голые. Темно, но я кот, я вижу в темноте. Мужчина – другой я – лежит на спине лицом кверху. Она сидит на нем. Двигается вверх и вниз, ее руки упираются в его плечи. Женские стоны. Скрип. Мне это, как в первый раз (а был ли он, этот первый?), почему-то кажется ужасным, отвратительным, потому что знаю – она врет, играет, артистка. Но глаз не отвести, притягивает. Они делают то, чего меня сами лишили. Чувствую: нужно что-то предпринять! Знаю, что нельзя, но ничего не могу с собой поделать. Чувствую – встал на все четыре лапы, напружинился. Медлю, верчу задом, рассчитываю траекторию. Прыжок, полет. Плюхаюсь на маленький свободный пятачок тахты: бэмс! Огромная Мальвина что-то выкрикивает, вскакивает на тахте в рост, с размаху бьет меня ногой, сбрасывает с тахты, спрыгивает на пол, еще удар – вылетаю за дверь. Дверь захлопывается. Голоса неразборчивые, громкие. Хочу кричать – она тебя обманет, выгони ее. Ору дурным кошачьим голосом. Членораздельно не умею. Я – кот, слова мне не положены.
Видение кончилось. Как я (большой, настоящий) догадался о желании кота кричать? О его знании будущего? И еще я понял, что кто-то осудил кота за гневные мысли и этот прыжок. Кейсу было ясно указано, что так поступать нельзя. Кем? И почему нельзя, ведь это – она тебя обманет – потом подтвердилось? Кот хотел меня предупредить, но тогда не вышло, я его не понял. И как я теперешний узнал про это? Слова не звучали, не было никакой надписи, вроде киношных субтитров. Получается, что я большой вживаюсь, как актер, в образ своего персонажа, в запись впечатлений, желаний и чувств маленького кота, покойного Кейса. В запись его сознания и души. И иногда понимаю их. Принимаю и расшифровываю информацию, когда-то отправленную ему. Становлюсь Кейсом. Как бы проживаю чужую жизнь, вроде героя из пьесы Батуры. Это мое открытие.
Кстати, его (своих) передних лап я не видел ни разу, хотя любой кот их наверняка видит.
А вот мое научное (ха-ха) умозаключение: после инсульта у меня в мозгу случайно открылся какой-то специальный центр, который в обычной жизни существует, но всегда наглухо закрыт. У всех так? Центр этот понимал и запоминал, записывал в памяти все, что чувствовал и видел кот. Тайно и без слов общался с котом. И вот вывод: кот – не животное или не совсем животное, а частично такой же, как и мы, человек. Или какое-то иное, неведомое существо. Только маленькое и немое. Вспомнил свою давнюю мимолетную мысль, что Кейс – человек бывший, согрешивший в прошлой жизни, а в новой он просто вставлен в меховую кошачью шкурку. Такое ему наказание. Я ведь часто смотрел ему в глаза, а он мне. И я иногда спрашивал его: чего ты, кот, печалишься? Глаза у него были печальные. Может, он печалился, потому что был когда-то человеком, а стал котом и не умел ничего сказать. Или мне сочувствовал. А может быть, хотел, чтобы его любили и понимали. И больше ничего. Любить-то я его любил, но как-то так, свысока. А ему нужно было на равных. А понять кота – как его поймешь?