Имаго
Шрифт:
– Позвольте не согласиться, ибо первый шажок к легализации сделал тот, кто этих изуверов и маньяков красиво и культурно назвал садомазохистами! Эсэмщики – это уже второй шаг. Третий – вот-вот примут закон, что они уравнены в правах с остальными, где люди привычной ранее ориентации уже и так в жалком меньшинстве. И тогда на улицах увидим не только трахающихся в открытую мужиков… твари, почему они так стремятся это проделывать прилюдно?
Бабурин чмыхнул в чашку, брызги полетели на стол. Ничуть не смутившись, он заорал:
– Самоутверждение!.. Во какое слово я знаю! Они все еще упрачивают…
Майданов зябко передернул плечами.
– Я за либеральные свободы, но, по-моему, чересчур спешим. Теперь и эсэмщики наверняка выйдут на улицы и скверы со своими приспособлениями для пыток. И начнут упрачивать, как говорит наш дорогой коллега. Представляете, идешь по улице в булочную, а на дороге приходится огибать этих орущих под пытками… переступать лужи крови!.. И нельзя возразить, ведь они все проделывают добровольно! А кровь свою льют, не чужую. Как ребенка отправить в школу?
Лютовой засмеялся:
– Вы с неба свалились? Ах, у вас Марьянка уже давно вышла из школьного возраста! А вот мой младший в третий класс перешел. Там им уже подробно рассказали о политкорректности, на которой держится, оказывается, все наше существование. И уже рассказали о несчастных эсэмщиках, которых преследует консервативное правительство и тупые обыватели! И пообещали, что вот-вот и этот барьер падет под натиском свободы духа… Каково?
Эсээмщики, подумал я с понятной брезгливостью здорового человека. Они, конечно, грязь, но эту грязь допустило общество. Какая сволочь запустила в это стадо баранов, именуемое человечеством, тезис о всестороннем развитии человека?.. Понятно же, что сволочных сторон в нем намного больше!.. А попробуй ограничь, сразу же вопельки о нарушении свобод личности! Но если эти сволочные стороны развивать с той же интенсивностью, как и, скажем, математические способности, то мы получим такое чудовище, такую скотяру, скотярище, что все животные от омерзения откажутся зваться животными.
Громкие голоса ворвались в сознание, я отвернулся от великолепного зрелища ночи. За столом Лютовой с фарфоровой чашкой в обеих руках греет ладони, клубы пара напоминают миниатюрные шляпки ядерных взрывов. Через свободный стул от него – Бабурин, а Майданов, спиной ко мне, стоя доказывает обоим, размахивая руками, как Савонарола на проповеди:
– …Да, но правильно ли это? Это легче всего вот так с ходу отмести, отказаться…
Бабурин спросил деловито:
– А сколько он принес?
– Да не в том дело! – закричал Майданов. Он перехватил их взгляды, обернулся, сказал: – Бравлин, что вы устранились? Мы здесь уже новый чай пробуем!.. Какой-то с особо крупными листьями… Не знаю еще, будем первыми дегустаторами.
– Рискнем, – согласился я.
Анна Павловна поспешно налила в мою чашку, оранжевая жидкость смотрится хорошо, да и запах ароматный. Жаль, что сами листики остаются в заварном чайнике, я дома прямо в чашку и заливаю кипятком.
Бабурин повторил:
– А сколько эта негра принесла?.. Они ж жадные, что значитца – бережливые. Это мы зарабатываем, чтобы пустить по ветру! А у них все копеечка к копеечке.
– Да дело не в деньгах, – повторил Майданов беспомощно.
Лютовой
– А раз принес баксы… то тут что-то неспроста! Юсовец ни одного цента не потратит просто так!
– Я же вам говорю…
Бабурин предложил:
– А давайте у Бравлина спросим!
Я мелкими глотками отхлебывал чай, помотал головой.
– Даже не представляю, о чем разговор.
Майданов смотрел умоляюще. Бабурин сказал бесцеремонно:
– А тут та негра что-то зачастила. В прошлый раз, вообще, с цветами явилась!.. Щас не видел, но провожали, как енерала.
Майданов возразил нервно:
– Обычная человеческая вежливость! По-вашему, если не пинками в зад, то это как генерала?
– Я бы все-таки пинками, – рассудил Бабурин. – Все-таки этот гад – сволочь. Никто не смеет нашу Марьянку обидеть! Она – наша.
Майданов обратил тоскующий взгляд на Лютового. Тот поморщился.
– К тому же – черномазый…
Майданов вспыхнул:
– Вы… вы… вы – расист!
Лютовой кивнул:
– Точно.
Майданов растерялся, Лютовой при таком страшном обвинении должен бы сразу же в защиту, долго и путано доказывать, что он никакой не расист, но Лютовой кивнул и сказал довольно:
– Еще какой!
А Бабурин похлопал Майданова по плечу и сказал успокаивающе:
– Ну чё ты такой? Просто мы твою Марьянку любим больше, чем ты. Ты, дурень, не заметил, что она уже больше наша, чем твоя?
Анна Павловна смотрела отчаянными глазами, не знала, благодарить или отчаиваться, я взглянул на часы, сказал:
– Ох, я опять не высплюсь!.. А завтра пообещал работу сдавать.
Лютовой поднялся.
– Мне тоже пора. Чай был превосходен… и вообще, хорошо у нас здесь!
Глава 8
Люблю высокие этажи. Я сменил не одну квартиру, и всегда брал самые верхние. Друзья пугают, что с крыши легко залезть ворам, но для этого воры должны быть опытными верхолазами, не всякий рискнет спускаться по веревке, а круть не полезет в квартиру, о которой не известно заранее, что там пачки долларов и горы золотых монет царской чеканки.
С балкона обозреваю не весь, конечно, город, ибо Москва – это не город, это страна, обозреваю район, равный Парижу, Мадриду или Берлину. А то и вместе взятым, не знаю. С той разницей, что в тех сонных европейских городах жизнь после восьми замирает, а здесь на улицы в красочном изобилии выплескивается совсем другой биологический вид. И одеты иначе, и двигаются величаво-замедленно, и все у них не так, как у дневных существ – быстрых, мельтешащих, очень деловитых, нагруженных сумками, с глазами, как у вальдшнепов, по сторонам, чтобы не упустить шанс.
Воздух посвежел, легкие с удовольствием, жадно вбирают про запас, даже чуть опьянел от избытка кислорода. Закат солнца не так красочен и величав, как вчера – багровый диск просто утонул в сизом тумане, а небо еще долго оставалось словно в окалине, уже не день, еще не ночь, а некое странное подобие вечера.
На бульваре народ прогуливается, кто с собачкой, кто с ребенком, по проезжей части иногда прошмыгнет запоздавшая машина – кто-то задержался на службе, объясняя секретарше ее дополнительные обязанности.