Imago

Shagel

Ему представляется ее тело, белое словно молоко, алое от крови, струйками стекающей по груди из многочисленных порезов, наполненное болью и страданиями. И немного сладостью. Потому что ей это обязательно понравится.

Джокер не станет рассказывать ей, о чем думает, наверное, она и сама отлично читает это по его лицу, отшатывается, отступает назад. Оставляет его наедине с собой, голосами и безумным хохотом.

Даже когда ее больше нет рядом, он чувствует этот великолепный запах. Сладкая горечь, скрипящая

на кромке стальных зубов, пропитавшая камеру изнутри и его самого.

Все же эта Готэмская помойка прячет в себе такие прекрасные вещи. Которые достанутся только ему.

========== Dead and reborn ==========

Комментарий к Dead and reborn

Внимание, садизм, секс с удушением и прочая прелесть)

Ну и бессмысленное, беспощадное порно. Додаем себе сами в вечер воскресенья)

Ну и как обычно, не стесняйтесь оставлять комментарии, пожелания и все в таком духе)

Связанная Харли не хуже произведения искусства. Как картина какая-нибудь, не меньше.

Белая кожа, полупрозрачная, алеет, натянувшись там, где веревки перехватывают горло. Яремная вена проступила и бьется, пульсирует под пальцами Джокера. Трепыхается и бешено стучит, перегоняя кровь туда-сюда.

Красота.

А глаза закатившиеся, видны одни белки под дрожащими ресницами, как будто кроме них ничего не будет. Ни сжавшихся до точки зрачков, ни радужки.

Ей не хватает воздуха. Уже десять секунд как не хватает. Джокер, может, и псих, но в таких делах куда расчетливее банкиров. Шарики в голове отстукивают секунды одну за другой, а сам он наслаждается картиной.

Харли Квинн, распростертая на его столе, лежит в обмороке с петлей на шее, и красивое личико слегка синеет, наливается еле заметной лазурью. Золотистые волосы разметались по темному дереву, а губы белые, искусанные до крови, только кровь уже не проступает. Джокер ее всю слизал, высосал, и ему все еще мало.

Щелканье внутри головы становится громче, четче, выступает на первый план.

Три-два-один…

Он отпускает узел. Тянет веревку на себя и смотрит, как ослабевает хватка обморока, и кожа Харли наливается кровью. Понемногу проступает на щеках розоватыми пятнами, подсвечивается изнутри.

— Тыковка… — зовет ее Джокер. Шепчет на ухо, гладит по волосам, которые струятся вниз водопадом расплавленного золота. Дороже тех побрякушек, что они брали недавно, когда грабили банк. Там просто металл, а тут нечто куда более красивое. Мягкие, теплые, с запахом лакрицы, потому что это любимый запах Харли.

Он наматывает их на кулак и тянет Харли на себя.

Пока она не очнулась, она еще красивее. Спит словно сказочная красавица, белая как снег, алая словно кровь, еле слышно дышит, и ее такую хочется сломать.

Это его извечное желание, более древнее, чем разум, древнее самого голода.

Ему хочется разорвать ее на крохотные частички и подбросить в воздух, глядя, как они сверкают белыми искрами.

Вырвать сердце из груди и сожрать его, чтобы оно было только его, совсем и навсегда.

Запереть эту девчонку в самом темном подвале, посадить на цепь, приковать к себе, чтобы и не дернулась. Или может быть даже пришить.

На какое-то мгновение ему в голову приходит, что можно было бы и так поступить сегодня. Уж больно красиво будет смотреться алая нитка, пробившая кожу и опутывающая их запястья. Но у него же был другой план. Не менее извращенный.

Так что иголки он оставит на потом, а сейчас принимается раздевать Харли. Снимает с нее разноцветную куртку, наслаждаясь мертвым спокойствием. И оттого, что она словно послушная кукла, заводится еще больше.

Он хочет ее, так сильно, что бросает попытки стянуть шортики, просто путает пальцы в сетке колготок на бедрах, рвет их, оставляя дыры, отодвигает ткань шортов и трусики вбок и облизывает свои пальцы прежде, чем засунуть их внутрь.

Она должна быть готовой для него.

Его пальцы скользят внутри нее, давят на стенку влагалища, задевают клитор, сильнее и чаще, заставляя Харли краснеть. Она все еще в обмороке, но тело ее куда более чуткое, чем разум. Оно знает, что ему хорошо. Просто прекрасно.

Трахать бесчувственную Харли все равно, что забавляться с ней, представляя ее мертвой. Есть в этом что-то бесконечно прекрасное. Ее тонкие руки, раскинутые по обеим сторонам стола, ее гибкое тело, подчиняющееся его движениям. Ее запрокинутая голова, с каждым толчком легко стукающаяся о столешницу.

Острый выступ беззащитного горла в кольце веревки, румянец на щеках, голубоватая жилка, рвущаяся из-под тонкой кожи. И губы, красные, налившиеся кровью. Такие только целовать, прикусывать, посасывая словно леденец.

Он кончает, задыхаясь, тормошит ее бездыханное тело, дает пощечины и кусает за плечо.

Ей должно быть больно. Она должна проснуться.

И она приходит в себя. Харли стонет, смотрит на него затуманенным взглядом, непонимающая, разгоряченная, где-то на грани между реальностью и оргазмом. Понимает, что происходит, где она и что с ней.

Хватается за веревку на шее, сама затягивая узел так, чтобы чувствовать это, но дышать. А потом резко насаживается на его уже обмякающий после оргазма член и вздрагивает. Теряет дыхание, всхлипывает и трясется от приступов наслаждения.

— Хорошая девочка, — Джокер гладит ее по спутанным волосам, пальцем проводит по губам прежде, чем попробовать ее рот на вкус — сладковато-горький, с еле уловимой кислинкой крови.

Она отлично знает, как доставить ему удовольствие. А потом и себе.

Они дышат в унисон, громко, рвано, она улыбается чокнутой улыбочкой, сверкает белыми острыми зубками, тянет свои руки к нему, чтобы схватиться. И больше не отпускать.

Джокер позволяет ей. Потому что лучше мертвой Харли, которую он обожает трахать, может быть только она, возрожденная заново.