Imago
Шрифт:
Вот это настоящая Харли. Идеальная.
Но ему надоедает — он эту кислоту уже терпеть не может, наплавался вдоволь, так что ему хочется наружу, на воздух.
Крушить, кромсать, устраивать кровавые бани. И Харли. Ему хочется Харли, цепкую как пиявка, бешеную и наполненную безумным весельем.
— Пойдем, — он вытаскивает ее из чана, помогает спуститься.
Без своих каблуков, оставленных еще там наверху, она кажется еще более
маленькой.
— Как я выгляжу? — она кривляется, обхватывая свое лицо
— Ужасно, тыковка. Прямо как я, — они смеются, разглядывая друг друга. Одежда выцвела и истончилась, так что он может видеть ее круглое белоснежное плечико, кокетливо выглядывающее из разодранной рубашки.
Джокеру хочется лизнуть и попробовать Харли на вкус.
И, в общем… почему бы и нет?
***
Одежду, которую он срывает с нее, нужно сжечь. Разодрать в мелкие ошметки и сжечь. Как и все остальное, что осталось от ее прежней жизни. Очки, которые Харли таскала на переносице, пытаясь спрятать свою красоту и придать себе более умный вид, он ломает в кулаке.
Она так завороженно смотрит за всем этим, что даже рот открыла. Совсем как маленький ребенок, о котором срочно нужно позаботиться.
— Все-все, тыковка, — подставляет он ладонь, в которую она укладывает тоненькую золотую нитку с пошлым крестом. — Теперь я твой бог, я твоя религия, — крестик отправляется в полет и теряется среди мусора и обломков в лаборатории.
Ничего. Он подарит ей столько украшений, сколько она захочет. Только там теперь будет красоваться его имя.
Частная собственность Джокера, что ж, это очень даже подойдет.
Но сейчас он выбрасывает из головы все эти мысли о побрякушках, ошейниках и прочем, оставляя всего себя для Харли.
Он усаживает ее на стол, один из тех, что все еще держатся на своих четырех ногах, хоть он и скрипит. Она вся мокрая и скользкая в его руках, его ядовитая рыбка, хохочет и размахивает босыми ногами, вполне догадываясь, что будет дальше. А потом взгляд ее тяжелеет, наливаясь похотью, такой же искренней, как и сама она. Она облизывает губы, подпаленные химикатами, голодно смотрит на его тело, просвечивающее сквозь бесцветную рубашку, и сама расставляет ноги.
Уговаривать Джокера не надо.
Они начинают на столе, где-то между поцелуями и укусами в нежную кожу на бедрах, Харли стонет слишком громко, дергается, а стол под ней разваливается на куски, и они оказываются на полу.
По ее спине течет свежая кровь, из царапины, оставленной острым гвоздем, и Джокер слизывает ее. Кровь сладкая, терпкая, а Харли под ним податливая и слабая.
Тянется и прижимается своим горячим телом, ее пальцы умудряются запутаться в его волосах, больно дергая. Как будто ей срочно понадобилась прядь его волос. Или половина скальпа.
Хотя она не сопротивляется даже тогда, когда он перекладывает ее через колено, собираясь
— Не делай так! — он подкрепляет приказ шлепком, и Харли притворно ноет, а потом поворачивает к нему голову.
— Как так? — интересуется она. — Вот так, да? — она пользуется тем, что он занят их разговором, и заезжает пяткой в глаз. Не так больно, как черт подери, она должна слушаться его!
— Или так? — белая нога с облезшим разноцветьем лака на пальчиках снова врезается ему в челюсть. В этот раз куда ощутимее.
— Вот так! — Джокер забывает на показательную порку и обхватывает ее горло, зажимая, чтобы она не могла вздохнуть.
— Тебе ошейник нужен, куколка. Большой и шипастый. Чтобы сама об него ранилась.
— Большой? — хрипит Харли и округляет глаза. Ей не страшно. Ей совсем не страшно, хотя она вот-вот потеряет сознание. —Хочу…
А ей идет быть придушенной. Щеки вспыхивают румянцем, и в глазах плавает темнота, и это так заводит.
Джокер рычит, переставая контролировать себя, переворачивает ее и раздвигает ноги, входит в нее, в сладкую и терпкую Харли со вкусом яда, заставляя вскрикивать от боли, смешавшейся с наслаждением.
Он вытрахивает ее полностью, пока она не превращается в безвольную обмякшую куколку, с фарфорово-белой кожей.
Теперь она не станет сопротивляться или сбегать, просто смотрит куда-то в никуда своими большими синими глазами, как будто там есть кто-то, с кем ей нужно поговорить.
А он ищет свои штаны, брошенные где-то среди обломков, нащупывает тонкий абрис лезвия и слушает, как оно призывно звенит.
Харли удивительно идут узоры. Кровавые тонкие царапины, которые он оставляет на обнаженном теле. Лезвие заточено идеально, и ей почти не больно. Нож с нежностью проходится по коже, вычерчивая здоровенную букву Джей. Он же пообещал ей, что будет единственным, кто будет с нею насовсем. Хотя даже жаль, что царапина заживет, она же совсем неглубокая. Следом идет витиеватое О, окруженное вензелями.
Нажим чуть усиливается, и крови под лезвием становится больше. Капли наливаются градом ярких вишен, и от них пахнет солью и металлом.
Кей — заставляет Харли вздохнуть, потому что кожа на груди такая нежная и тонкая, что Джокер видит сеточку синеватых жилок над розовыми сосками.
Красный и синий — идеальное сочетание.
У буквы Е нет завитушек. Но зато она въедается глубоко, и след от нее останется куда дольше.
Последней будет Эр.
И когда она заживет, Джокер, пожалуй, повторит всю игру с самого начала.
Харли наматывает на палец свои волосы, выжженные добела, а он раскрашивает ее прекрасное тело алым.