Император Пограничья 22

Астахов Евгений Евгеньевич

Я помолчал, переваривая услышанное. Двухступенчатая система означала преимущество, которое можно дозировать. Внешним заказчикам — первая ступень. Своим бойцам — обе.

— Это мы пока придержим, — сказал я. — Чужим правителям предложим базовый курс. А наших людей улучшим по полной программе. Пусть у моих солдат сохраняется преимущество перед теми, кого мы улучшаем для других.

Зарецкий кивнул.

— Я так и подумал, что вы скажете именно это. Есть ещё одна хорошая новость. Всё оборудование, которое здесь стоит, — он обвёл рукой зал, — может радикально изменить сам процесс усиления. Вы знаете, как я работал до сих

пор? Каждый курс — три месяца ручной работы. Я сам готовил составы в полевой лаборатории, сам дозировал, сам контролировал реакции организма. Реликты толок в ступке, экстракты выпаривал на водяной бане, смешивал компоненты, полагаясь на чутьё и опыт. Качество каждой партии чуть-чуть отличалось от предыдущей. Масштаб — десятет бойцов за раз, и то с натяжкой, потому что я один, а процесс требует моего постоянного присутствия. Ремесленная мануфактура, если называть вещи своими именами.

Он подошёл к дистилляционной колонне и положил ладонь на полированный металл.

— Теперь у меня есть промышленные алхимические реакторы вместо лабораторных колб. Герметичные сосуды из специальных сплавов, способные работать под давлением и при высоких температурах. Реакции пойдут стабильнее, чище, воспроизводимее. Качество каждой партии будет идентично предыдущей. Дистилляционные и экстракционные установки заменят мою ступку и водяную баню. Чистота компонентов с шестидесяти-восьмидесяти процентов при ручной обработке поднимется до девяноста пяти и выше. А это напрямую влияет и на эффективность, и на безопасность курса.

— И на сроки, — добавил я.

— Именно, — Зарецкий щёлкнул пальцами. — Прецизионные весы, калибровочные приборы, магические анализаторы, микроскопы с рунным усилением. Всё это позволит перевести процесс из моей головы в воспроизводимый протокол. Протокол, который может выполнять обученный техник, а не только я. Мне нужно всё точно посчитать, но по предварительным прикидкам курс усиления сожмётся с трёх месяцев до двух, а то и до одного. Побочные эффекты снизятся. Масштаб вырастет: сотни бойцов параллельно, а не последовательно.

Я почувствовал, как в груди поднимается тёплая волна удовлетворения — та самая, которую я привык ощущать, когда план, выстроенный в голове, начинает обретать плоть. Генератор работал. Оборудование ожило. Алхимик видел путь вперёд. Фрагменты мозаики, прежде разбросанные, начали складывались в одну картину.

— Если вы хотите вывести всё это на рынок, — Зарецкий посмотрел мне в глаза, — мне понадобится команда. Я не смогу тянуть это один, даже с помощью Соболевой. Техники для обслуживания оборудования, лаборанты для подготовки составов, целители для контроля состояния бойцов во время курса. Минимум человек двадцать на первом этапе, а когда пойдут чужие заказы — вдвое больше.

— Команда будет, — ответил я без колебаний. — Составь список: кто нужен, какие квалификации, сколько человек на каждую позицию. Начнём набирать уже сейчас. До тех пор работай с тем, что есть, и считай. Каждая цифра, каждый расчёт — на вес золота.

Зарецкий выпрямился и впервые за весь разговор улыбнулся. Улыбка вышла кривоватая, как всегда у него, но глаза за ней светились по-настоящему.

— Значит, я больше не единственный исполнитель, — сказал он, и я понял, что эта мысль давила на него давно, хотя он никогда не жаловался.

— Ты получишь должность главного технолога, — поправил я. — Человек, который

создал процесс и понимает его лучше всех живущих на этой земле. Твоё дело — думать, разрабатывать, улучшать. Рутину возьмут на себя другие. Твоё время слишком дорого обходится, чтобы лично толочь Реликты в ступке, когда голова твоя должна быть занята вещами посерьёзнее.

Зарецкий кивнул, провёл ладонью по щетине и отошёл к рабочему столу у дальней стены, где уже лежали его записные книжки, привезённые из Угрюма. Открыл верхнюю, пролистал до чистой страницы, достал карандаш.

Рокот генератора, проникавший через камень из соседнего отсека, заполнял тишину ровным басовитым гулом. Голубоватое свечение Эссенции в приёмных узлах реакторов мягко подсвечивало стерильный зал, и я подумал, что этот зал через несколько месяцев станет самым важным помещением на всей планете. Местом, которое изменит расстановку сил в мире, сломает монополию аристократов на силу и даст простолюдинам шанс, которого у них не было никогда.

Если, конечно, мы успеем запустить всё это прежде, чем Бастионы найдут нас.

* * *

Кабинет Иллариона Фаддеевича Потёмкина освещался единственной лампой с зелёным абажуром, бросавшей мягкий конус света на столешницу из морёного дуба. Остальное пространство тонуло в полумраке, который смоленский князь предпочитал яркому свету. В полумраке лучше думалось, а думать в последние месяцы приходилось много.

Перед ним лежала папка с грифом «Для личного ознакомления», переданная секретарём двадцать минут назад. Листы были отпечатаны на тонкой рисовой бумаге, которая сгорала дотла от прикосновения пламени, не оставляя пепла. Стандартная предосторожность аналитического отдела. Потёмкин перечитывал доклад во второй раз, и с каждой строчкой пальцы его, барабанившие по столешнице, замедлялись, пока не замерли вовсе.

Данные были косвенными. Ни одной фотографии, ни одного прямого свидетельства. Аналитики работали с тем, что могли собрать снаружи, не проникая за периметр, и их выводы строились на цифрах, которые отказывались складываться в безобидную картину.

Объёмы грузов, входящих в Гаврилов Посад, превышали потребности острога с населением в тысячу человек примерно вчетверо. Стройматериалы, металл, трубы, арматура, строительное литьё от демидовских мануфактур шли потоком, который был бы уместен для возведения небольшого города, а не для содержания опорного пункта на границе Пограничья. Перемещение людей вызывало ещё больше вопросов. В Посад прибывали специалисты, не имевшие никакого отношения к добыче Реликтов. Расход Эссенции, который удалось оценить по закупкам через посредников и союзников Платонова, в несколько раз превышал то, что мог потреблять даже самый амбициозный добывающий комплекс.

Потёмкин откинулся в кресле и сцепил пальцы перед собой, уперев подбородок в костяшки. Цифры складывались в картину, которая не имела невинного объяснения, и всё же в ней зияла дыра. Аэромант, наблюдавший за Посадом с высоты до своей ликвидации в феврале, фиксировал обычный острог: бараки, склады, периметр охраны, грузовые площадки. Ничего, что оправдывало бы четырёхкратное превышение грузопотока. Ноту протеста по поводу гибели разведчика Потёмкин отправил, преследуя единственную цель — понаблюдать за реакцией, но Платонов не потрудился ответить. Молчание сказало больше, чем любое опровержение.