Император
Шрифт:
Каждый раз, когда она встречала в своей книге какую-нибудь новую, неизвестную ей прежде форму выражения, она чувствовала такое удовольствие, что хлопала в ладоши и тихо смеялась.
Ее глубокомысленный учитель еще никогда не встречал такого веселого способа учения, и это огорчало его, так как наука была для него делом серьезным, а Бальбилла, казалось, играла ею, как и всеми прочими вещами, и, следовательно, профанировала в его глазах.
Целый час она сидела на скамье, занимаясь таким образом; затем свернула свиток и встала, чтобы немножко отдохнуть.
Уверенная, что никто
Это был претор, и все же не он.
Этого Вера она, во всяком случае, видела впервые. Куда девалась улыбка, обычно сверкавшая в его глазах бриллиантовыми искрами и шаловливо игравшая на губах? Где неомраченная ясность гладкого лба и вызывающе задорная осанка его статной фигуры?
С мрачно сверкающим взглядом, нахмуренным лбом и поникшей головой он медленно ходил взад и вперед, однако же не печаль удручала его.
Если бы это была печаль, то разве он мог бы как раз в ту минуту, когда проходил возле Бальбиллы, щелкнуть пальцами с таким выражением, как будто хотел сказать: «Пусть будет что будет! Я сегодня жив и смеюсь в лицо будущему!»
Но эта вспышка прежнего необузданного легкомыслия кончилась в то же мгновение, когда разомкнулись щелкнувшие пальцы.
Когда Вер проходил мимо Бальбиллы во второй раз, он был еще мрачнее, чем прежде. Должно быть, что-нибудь очень неприятное испортило веселое настроение ветреного мужа ее приятельницы Луциллы.
Это огорчило поэтессу; ей часто приходилось выслушивать дерзкие замечания претора, но она всегда прощала ему их ради любезной формы, в какую он умел облекать каждую свою дерзость.
Бальбилла снова желала увидеть претора веселым и потому вышла из своего скрытого убежища.
Как только он увидел ее, выражение его лица изменилось и он крикнул ей весело, как всегда:
– Здравствуй, прекраснейшая из прекрасных!
Она сделала вид, будто не узнала его, и, проходя мимо с опущенной головой, отвечала торжественно, низким голосом:
– Приветствую тебя, Тимон.
– Тимон? – спросил он и схватил ее за руку.
– А, это ты, Вер! – воскликнула она как бы с удивлением. – Я думала, что это африканский мизантроп оставил мрачный Аид и пришел погулять здесь в саду.
– Ты не ошиблась, – отвечал претор, – но когда Орфей поет, то деревья пляшут, муза создает из тяжелого, неподвижного камня вакханку; а когда появляется Бальбилла, то Тимон в одно мгновение превращается в счастливого Вера.
– Это чудо не может меня изумить, – засмеялась девушка. – Но нельзя ли узнать, какой мрачный дух так успешно произвел обратное действие и из счастливого супруга прекрасной Луциллы создал Тимона?
– Я остерегусь показывать это чудовище, иначе веселая муза Бальбилла преобразится в мрачную Гекату 138 . Впрочем, этот злокозненный демон находится совсем близко от нас: он гнездится вот в этом маленьком свитке.
– Это письмо императора?
– Нет, не более чем письмо одного еврея.
– Вероятно, отца прекрасной дочери?
– Не
– Ты подстрекаешь мое любопытство.
– А мое уже удовлетворено этим свитком. Гораций – мудрец, когда он говорит, что не следует помышлять о грядущем.
138
Здесь имеется в виду Геката как злокозненная богиня, властвовавшая над демонами и пугавшая людей привидениями. Ее изображали трехликой, мрачной, с такими атрибутами, как змеи и псы, в отличие от Гекаты – богини луны.
– Это оракул?
– По крайней мере, нечто в этом роде.
– И это портит тебе такое прекрасное утро? Видал ли ты меня когда-нибудь грустной? Однако же моим будущим дням угрожает одно предсказание, такое ужасное предсказание!
– Судьба мужчин – нечто иное, чем женская доля.
– Желаешь выслушать, что было предсказано мне?
– Какой вопрос!
– Так слушай внимательно. Изречение, которое ты услышишь сейчас, я получила ни более ни менее как от дельфийской пифии:
То, что выше всего и дороже тебе, ты утратишь,
И с олимпийских высот ты ниспровергнешься в прах.
– Это все?
– Нет, за этим следуют еще два утешительных стиха.
– Именно?
Но испытующий взор открывает под прахом летучим
Прочный фундамент из плит, мрамор и каменный грунт.
– И у тебя хватает духу жаловаться на это предсказание?
– Да разве это прекрасно – барахтаться в пыли? Здесь, в Египте, мы в достаточной степени знакомимся с этим бедствием! Уж не должна ли я радоваться перспективе натыкаться ногами на твердые камни?
– Что говорят истолкователи оракулов?
– Сущие глупости.
– Ты не нашла еще настоящего истолкователя; но я, я прозреваю смысл предсказания оракула.
– Ты?
– Да, я! Суровая Бальбилла сойдет наконец с высокого Олимпа недоступности и перестанет презирать непоколебимый грунт поклонения своего верного Вера.
– О, этот грунт, этот каменный грунт! – засмеялась девушка. – Ходить по поверхности вон того моря мне кажется более благоразумным, чем гулять по такому грунту.
– Попробуй только!
– Нет надобности. Луцилла за меня сделала уже эту пробу. Твое толкование никуда не годится. Толкование императора мне кажется гораздо лучшим.
– В чем оно состоит?
– В том, что я оставлю поэзию и предамся серьезным научным занятиям. Он советует мне заняться астрологией.
– Астрологией, – сказал Вер и сделался серьезнее. – Прощай, прекраснейшая, я должен идти к императору.
– Мы вчера были у него на Лохиаде. Как все изменилось там! Хорошенький домик привратника исчез, веселого движения строителей и художников уже не видно, пестрые мастерские преобразились в скучные обыкновенные залы. Перегородки в зале муз снесены, мой начатый бюст пропал восемь дней тому назад вместе с молодым ветреником, который вел против моих кудрей такую ожесточенную войну, что я уже была готова пожертвовать ими…