Император
Шрифт:
Тысячи людей поспешили к трупу, в том числе и Бальбилла, которая металась в отчаянии, когда ей сказали, какая кончина постигла ее кумира.
В черной траурной одежде, с распущенными волосами, она бегала взад и вперед по берегу среди граждан и рыбаков. Египтяне сравнивали ее с плачущей Изидой, ищущей труп своего возлюбленного супруга Озириса 170 .
Она не могла утешиться, и ее компаньонка напрасно уговаривала ее сдержаться и вспомнить о своем звании и женском достоинстве. Бальбилла запальчиво отстранила ее, и когда пронеслась весть, что Нил возвратил
170
Согласно египетским верованиям, Озирис был убит своим братом Тифоном, который положил его тело в ларь и бросил в Нил. Сестра (она же и супруга Озириса) Изида разыскала ларь и спрятала его. Тифон нашел его, разрезал труп на 14 частей и разбросал их. Изида вновь собрала их и предала их погребению.
Везде произносили ее имя; каждый знал, что она приближенная императрицы, и потому ей охотно повиновались, когда она приказала людям, которые несли носилки с утопленником, опустить их на землю и снять с трупа покрывало.
Бледная и дрожащая, подошла она к покойнику и посмотрела на него. Но она могла вынести это зрелище только одно мгновение, затем с содроганием отвернулась от безжизненного тела и велела носильщикам продолжать путь.
Когда печальное шествие исчезло из виду и пронзительные жалобные вопли египетских женщин уже не доносились до нее, когда она больше не могла видеть, как они обмазывали себе лоб и грудь мокрой землей и с дикими жестами размахивали руками в воздухе, она повернулась к своей спутнице и спокойно сказала ей:
– Пойдем домой, Клавдия.
Вечером она явилась к обеду в черном одеянии, как Сабина и вся ее свита, но спокойная и снова готовая отвечать на каждый вопрос.
Архитектор Понтий приехал из Фив в Безу вместе с нею.
Она воспользовалась всем, чем могла, чтоб наказать его за долгое отсутствие, и без всякой пощады заставила его выслушать ее стихи к Антиною.
Он остался при этом очень спокойным и отнесся к ее стихотворениям так, как будто они обращались не к живому человеку, а к какой-нибудь статуе или к кому-нибудь из богов. Одну эпиграмму он похвалил, в другой нашел недостатки, третью порицал. Признание Бальбиллы, что она с удовольствием дарила Антиною цветы и другие безделицы, он принял, пожимая плечами, и дружески заметил:
– Продолжай посылать ему подарки, я ведь знаю, что ты не требуешь ничего от своего божества в награду.
Эти слова изумили и обрадовали поэтессу.
Понтий всегда понимал ее и не заслуживал того, чтобы она его оскорбляла.
Поэтому она призналась ему также в том, что сильно любила Антиноя, пока этот юноша отсутствовал.
Затем она улыбнулась и сказала, что становилась к нему равнодушной, как только была с ним вместе.
Когда она после смерти вифинца предалась отчаянию, Понтий оставил ее в покое и просил ее спутницу сделать то же.
На другой день, после того как труп вытащили из воды, он был сожжен на костре из драгоценного дерева.
Адриан, узнав, что смерть жестоко обезобразила его любимца, не захотел смотреть на его труп.
Через несколько часов после того, как пепел Антиноя был собран в золотую урну и принесен Адриану, нильский флот, на котором находился теперь и император, поднял паруса, чтобы плыть безостановочно в Александрию.
Адриан оставался на корабле только со своим рабом и секретарем.
Но эти переговоры занимали каждый раз только несколько часов, а после них архитектор мог возвращаться на корабль Сабины, на борту которого находилась и Бальбилла.
Однажды вечером, через несколько дней после отплытия из Безы, он сидел совсем один с поэтессой на палубе нильского судна. Увлекаемое быстрым течением и гонимое веслами сотни гребцов, оно быстро и безостановочно приближалось к своей цели.
Со времени смерти несчастного юноши Понтий тщательно избегал говорить с Бальбиллой об Антиное.
Теперь она снова сделалась такой же внимательной и разговорчивой, как была прежде, и даже по временам в ее глазах мелькали проблески прежней лучезарной веселости.
Архитектор думал, что понимает этот поворот в ее чувствах, и не допытывался о причине сильной, но скоро угасшей горячки.
– О чем ты сегодня совещался с императором? – спросила его Бальбилла.
Понтий опустил глаза в землю, соображая, можно ли упомянуть имя Антиноя в разговоре с поэтессой.
Бальбилла заметила его колебание и вскричала:
– Говори же! Я могу слышать все. Мое безумие прошло!
– Император работает над планом будущего города Антинои и над проектом памятника своему несчастному любимцу, – отвечал Понтий. – Он не позволяет помогать ему, но все-таки приходится учить его отличать невозможное от возможного и осуществимого.
– Да ведь он созерцает звезды, а твои глаза прикованы к дороге, по которой ты ходишь.
– Зодчий не может иметь дела с тем, что колеблется и не имеет надежного фундамента.
– Это жестокие слова, Понтий. Я вела себя совсем как безумная в последние недели.
– Однако пусть бы все колеблющееся так же скоро и хорошо приходило в равновесие. Антиной был полубог по красоте, и к тому же, что еще важнее в моих глазах, он был честный, верный юноша.
– Не говори мне больше о нем, – сказала Бальбилла и содрогнулась. – Его вид был ужасен. Можешь ли ты простить мне мое поведение?
– Я никогда не сердился на тебя.
– Но ты потерял уважение ко мне.
– Нет, Бальбилла. Красота, которая дорога каждому, кого лобзает муза, увлекла легкокрылую душу поэтессы, и она заблудилась в своем полете. Пусть она летает. Она стоит на твердой почве, это я знаю.
– Какие добрые, какие ласковые слова! Но они слишком добры, слишком ласковы. Я все-таки бедное, колеблемое ветром создание, тщеславная безумица, которая в этот час не знает, что сделает в следующий, избалованное дитя, которое охотнее всего предпринимает то, что ей следовало бы оставить, слабая девушка, которой доставляет удовольствие спорить с мужчинами. Словом…
– Словом, прекрасная любимица богов, которая сегодня твердым шагом всходит на скалу, а завтра порхает над цветами, окруженная солнечным сиянием, словом, существо, на которое не похоже никакое другое и которое, для того чтобы стать совершеннейшей женщиной, не имеет недостатка ни в чем, кроме…