Императрица
Шрифт:
Моя умственная «непоседливость» вновь испугала Мать. И она пригласила бродячего монаха, прославившегося умением проникать в суть явлений этого мира. Тот заверил ее, что никакие злые духи мною не овладели, похвалил мою сообразительность и объявил, что у меня призвание к духовной стезе. На четвертый год под девизом «Чистого Созерцания» моя бабушка с материнской стороны покинула этот мир. Мать спросила, не хочу ли я стать посланницей семьи в монастыре, дабы блюсти траур и молиться о спасении досточтимой усопшей. Мне было пять лет. И я с радостью приняла предложение. Я поклонялась Отцу, и столь важная миссия преисполнила мое сердце гордости, ведь теперь наконец-то мне выпадала не менее
Укрепленный город высился над рекой. Бурное течение подбрасывало парусные лодки к самому небу. Из порта было видно гору Черного Дракона. На ее отвесных скалистых склонах сотни круглых отверстий обозначали вход в буддистские храмы, украшенные множеством росписей и статуй. После путешествия на лодке прислужнице пришлось нести меня на спине. Таким образом я преодолела высокие ступени, пересекла сплетенный из веревок мост над долиной и оказалась в монастыре Чистого Сострадания — между небом и землей.
Я утратила как семейное, так и собственное имя. Отныне меня звали Светом Пустоты. Меж тем я не знала, как самостоятельно развязывают пояс, а по ночам просыпалась, зовя кормилиц. Мне не хватало тепла их грудей. Я шарила по ложу, пытаясь сосать покрывало, и, не найдя ни привычно гладкой кожи, ни сморщенных сосков, плакала.
Мать не приезжала в монастырь. Она отдала меня Будде. Что ни день я ждала появления у входа знакомого лица. Время замедлило бег, а в сумерках путь заметали сухие листья.
В этом прославившемся на весь Юг Империи буддистском монастыре теснились более тысячи монахинь. Мое обучение взяла на себя Чистота Разума. Мускулистое тело этой двадцатилетней женщины пахло зеленым чаем, а ее тщательно выбритая голова казалась бархатной, как цветок белого лотоса. Чистота Разума купала меня, растирая толстый живот и тощие ноги. Отвечала на мои вопросы и приобщала к чтению. Она научила меня, как умываться, одеваться, складывать одеяло и петь песни своего родного удела.
Я убирала двор, размахивая метлой на бамбуковой палке куда выше меня. Карабкалась на алтари и вытирала пыль с лиц Будд и небесных владык. На краю водопада стирала себе одежду, отбивая ее о гальку. Заботилась о старых женщинах. Одним, слишком усталым от прожитых лет, поправляла изголовье и выносила горшки; другим, уже потерявшим память, напоминала, что и когда делать. По утрам с деревянной плошкой в руке я старалась вызвать умиление у богатых паломниц и убедить их сделать пожертвование. Вечером, после того как тушили светильники, я устраивала большие представления. Разыгрывая сценки, виденные днем, изображала, как ведут себя светские дамы да наши величественные старшие сестры и как все это расстраивает Будду. Из-под одеял слышались смех и одобрительные возгласы. Я наслаждалась славой, напуская на себя скромный вид.
Мою лучшую подругу звали Закон Пустоты. Это была белая, как снег, козочка, следовавшая за мной повсюду, пока я лихорадочно делала то одно, то другое. Блуждая по храмам, я рассказывала ей о жизни принца Сиддхартхи и о чудесах Чистой Земли. В лесу, взяв веточку дерева, я учила подругу писать. А когда меня мучила жажда, я проскальзывала между покрытых шерстью ног и козочка предлагала мне полное молока вымя.
«Это Будда послал тебя заботиться обо мне?» — спрашивала я. В золотых зрачках Закона Пустоты светилась доброта, неведомая людям. Ее кудрявая шерсть казалась свитком, покрытым вязью непогрешимо истинных слов. А крепкие раздвоенные копытца попирали всю историю нашего мира. Как-то раз я уснула у ног статуи бодхисаттвы. Закон Пустоты разбудила меня, облизав лицо. Небо заволакивала ночная тьма. Значит, я опаздывала
Закон Пустоты, неужели ты — воплощение Будды?
Отчий дом стирался из памяти подобно сну.
Гора дышала. Гора бывала грустной или довольной. Она выставляла на всеобщее обозрение роскошные меха снегов, парчовое платье, сотканный из тумана плащ. И все это поражало великолепием. И небо распахивалось по вертикали, когда гору окутывал охряный, потом темно-желтый сумрак, постепенно сгущавшийся до черноты. А когда из долин приходил вечер, взгляду открывались звезды. Я укладывалась на спину среди трав. Красная, голубая, зеленая, сверкающая или струящая слабый свет, каждая звезда была таинственным иероглифом, а небо — священной книгой. Сменялись времена года, уплывали облака, никогда не возвращаясь обратно. По ту сторону долины, повиснув на склоне скалы над бездной, день и ночь работали резчики. Мне сказали, что государь сделал пожертвование, дабы возвести самую величественную статую Будды на свете.
Луна то округлялась, то таяла. Дни, сначала казавшиеся отдельными точками или кружками, сжались в сплошную непонятную вязь. Я отмечала ход времени, наблюдая, как под железными пиками проступает образ Будды. Кроткий взгляд, загадочная улыбка, удлиненные мочки ушей. Таким являла его мне гора. Камень утрачивал неприступно суровый вид, превращаясь в тело Будды. Складки его одеяния как будто колыхались на ветру. Птицы с испуганными криками кружили у его колен. А вот уже и щиколотки отделились от скалы. Постепенно округлялись и ногти на ногах. Я немела от изумления: божество явилось из небытия!
Утром в приемном зале я встретила Мать и ее сопровождающих. Она пополнела. Грудь выпирала под платьем. Тщательно подкрашенное лицо, высокая прическа, расшитое одеяние ослепили меня. Мать объявила мне, что Отец назначен правителем отдаленной области Чжинь, и спросила, хочу ли я последовать за ним или остаться в монастыре.
Вся моя радость мгновенно истаяла. Мать ясно дала понять, что, уехав, я больше не увижу гору, а оставшись, навсегда потеряю семью. В тот же вечер страшная гроза обрушилась на монастырь. Грохотал гром, а земля вздрагивала и сотрясалась. Молния попала в дерево, и оно рухнуло у входа в одну из наших келий. Перепуганные девушки стали молиться. А я, свернувшись под одеялом и заткнув уши, провалилась в иной мир. Меня поглощал сумрак, и еще никогда я не чувствовала себя такой одинокой. Мысль о том, что я буду брести сквозь вереницу лет, не видя Матери, пугала меня. И я проплакала всю ночь.
Перед отъездом Чистота Разума вручила мне ларец с вещами, отданными ей в тот день, когда я пришла в монастырь. Я застегнула на шее нить жемчужин и нефрита, надела серьги и три золотых браслета, однако с огорчением увидела, что моя складчатая юбка, шелковая рубашка и пурпурный халат, украшенный разными птицами, странно съежились. Я выросла.
Одной рукой я держала веревку, привязанную к шее Закона Пустоты, другой стискивала ладонь Чистоты Разума. Слезы у меня лились потоком, да и она вытирала глаза рукавом. У порога монастыря моя наставница остановилась:
— Всякий раз, когда тебе больно. Будда говорит с тобою. Слушай его наставления. Твоя судьба — не здесь. Позабудь обо мне.
Чистота Разума повернулась и побежала прочь. Вскоре ее серое одеяние растаяло среди деревьев.
До свидания, монастырь! Время пожирает тебя, и ты обратишься во прах. До свидания, Чистота Разума! Ты скоро умрешь, и мы встретимся в новом рождении. До свидания, друзья мои, обезьяны, тигры и панды. Вы станете падалью, и только гора будет стоять вечно.
Она хранит загадочную улыбку Будды.