Империя Ч
Шрифт:
…снегирь спорхнул с ветки на ветку. Вцепился коготками в колючку шиповничного куста. Покачался слегка под ветерком. Покосился красным круглым глазом на мужчину и женщину, застывших под кустом в объятьи, закрывших глаза, смеющихся. Лица у них были мокры — они слизывали друг у друга со щек влагу. Может, это был растаявший снег. Снегирь никогда не видел зимою на снегу голых людей; он все, косясь на них алым глазом, рассматривал их удивленно и наконец решил, что да, люди, бесспорно, красивы, и щеки у них горят, как снегириные грудки, и глаза сияют не хуже Солнца, но много странностей у них — нету перьев на коже, нету клювов; как же тогда они скусывают с кустов сладкий шиповник?
Снегирь пристально, не шевелясь, сидя на ветке, смотрел,
Малая птица, лети. Не гляди больше на счастье. Оно ослепительно. Ты ослепнешь. Ты потеряешь зренье и больше не найдешь дорогу домой, к гнезду.
…птица, зачем ты сидишь здесь, на медном пальце Будды?!..Ты избрала благую часть… ты преодолела обманы… перевоплощенья…
Ты выпорхнула из ужаса бардо; ты хочешь прочирикать мне… о радости?!..
Голос бритого ламы послышался отовсюду и ниоткуда:
— Ты вернешься в лоно. Ты вернешься. Ты станешь тем, чем ты являлась от Сотворенья Мира, от пахтанья Священного Океана любовной игрой великой Цам и великого Ульгена. Закрой глаза. Гаутама ожил. Он сошел к тебе. Закрой глаза и обними его.
Лесико закрыла глаза. Подняла, раскинула руки, чтобы, исполняя повеленье ламы, обнять.
— Отчего же здесь, в дацане, снегирь?.. — успела она спросить жалобно перед тем, как все ее тело обняло, обожгло объятье, бросившее ее во тьму первобытного ужаса.
…тьма. Тьма Вавилонская.
Изначальная страсть страшна. Тела соединяются во тьме бездны не для любви — для слепого наслажденья. Продолженье рода?! Дудки. Обманка. Не продолженье рода вас, тела, тянет друг к другу — вопль наслажденья. Крик сладкого ужаса. Вы познаете торжество наслажденья, вы хотите снова отведать сласти. Зверь хочет, чтоб родились зверята — человек, особенно дикий, познает наслажденье и хочет наслаждаться.
Тьма. Густая, черная, коричневая, прорезаемая багровыми сполохами тьма. Это Дацан?! Это чрево земли. Это первобытный подземный, пещерный храм, страшное святилище, посвященное Победе Совокупленья.
Чье-то немыслимо тяжелое, темное тело навалилось на нее, смяло. Подмяло под себя. Грубо были растолканы ее колени, сжатые ноги. Железные тиски мужских мышц вывернули ей руки, локти, заломили за голову. Это — меднозеленый Будда?! Страсть жестока, женщина. Ты хотела первозданной любви?! На вот, возьми ее, подавись. Она закричала — мужской меч пропорол ее. Раскроил ее горячее, содрогающееся от ужаса естество. Стал ходуном ходить в ней, бить в нее, резать и терзать ее, настойчиво, неумолимо. И, о ужас, она чувствует, что наслажденье от грубого и бешеного соитья — столь же сильное, как от любви с любимым; что нет преград темному ветру, черному пламени, сметающему последние остатки стыда, бережности, нежности, целомудрия — в каждой, даже самой разнузданной проститутке всегда таится золотой шматок невостребованного целомудрия, а здесь и его нет, оно растоптано, размято в красное мясо. Тяжесть мрака и ослепленье неистовым наслажденьем сплелись в крепкую восточную косицу. Так… любили первые люди?!.. Каин — так любил свою жену… Ной — своих рабынь?!.. Будда так любил женщин при дороге, и, забеременев, при дороге они рождали ему орущих в пыли и зное младенцев… Подчинись. Замолчи. Молчи. Я кладу руку тебе на кричащий рот. Ты не вынесешь меня. Моей пытки. Я буду пребывать с тобой долго — вечно: пока ты не потеряешь жалкое человечье сознанье.
И она, вот ужас, она отвечала ему, она, противясь себе, повторяла телом яростные, дикие приказы его тела! Ты же убиваешь меня! Ты разорвешь меня!.. Да, я разорву тебя. Я смешаю тебя с землей, с
Она напрягла все свои жалкие женские мышцы, весь тонущий, мечущийся в ужасе наслажденья дух.
Я не умру! Я не умру! Врешь, зеленый ржавый Будда! Я никогда не умру!
Ты умрешь сейчас.
Невидимый человек, чудовище или Бог, расплющивший ее под тяжестью медного, горячего, страшного огромного тела, насадивший ее на свой огромный живой меч, вдвинул меч в нее изо всей силы, до рукояти, последний раз — она забилась, исторгла из себя дикий вопль, и в нем потонули все человечьи мечты и желанья, все мысли и стремленья, весь широкий мир, вышитый на плащанице камней и песков серебряными нитями снегов и дождей.
И в последнем миге, когда еще сознанье билось в ней, еще немного жило и мерцало, пока еще первобытное мощное тело неукротимым неистовством жестокого древнего обряда не раздавило ее вконец, — будто мощный свет вспыхнул перед ней, выбухнула яркая огромная желтая свеча из-за темного и страшного края безмыслия — она высмотрела, она увидела: она и Василий, держась крепко за руки, стоят на белой опушке солнечного зимнего леса и смеются, оба — на лыжах, оба — счастливые, как дети или зверята, и он втыкает лыжные палки в снег и обнимает ее, и приближает свое лицо к ее лицу, и целует ее, и из его целующего рта, выталкиваемые языком в ее веселый рот, сыплются сладкие, как варенье, ягоды зимнего шиповника, что забыли склевать снегири, и она глотает счастливую сладость, и ответно целует его, и покрывает поцелуями все его лицо, и плачет от счастья, и кричит от счастья.
Она закричала страшно и провалилась во мрак.
КОШКА
ГОЛОСА:
Я иду к ней навстречу из мрака. Я снова навожу на нее смит-вессон. Я прицеливаюсь в нее. Я стреляю в нее. Все происходит снова, жемчужная госпожа. Это я тебя вытащил на свет из трущоб. Это я тебя сделал! Ты — мое порожденье! Ты думаешь, что ты сама по себе. Ошибаешься! Ты просчиталась. Ты не выбила тогда у меня из руки револьвер. Ты не выпрыгнула в окно. Я хорошо, правильно прицелился и выстрелил еще раз. Но это был мой счастливый сон, а теперь настала правдашняя явь. Ты думаешь, ты распласталась в Дацане на каменных плитах и бредишь?!.. Явь и бред — две пряди одной восточной косицы. Мы живем на Востоке, дорогая. И Россия — это восточная страна. Азиатская страна. Она переняла все азиатские чудеса, собезьянничала, намотала на ус. Ты думала, ты отвертишься от тайны сбывшегося?! Уйдешь далеко в сон, в мечту?! Я — твоя правда! Гляди прямо в дуло. Сейчас я буду стрелять. Ты мешаешь мне жить, поняла?! Я люблю тебя, поняла?! И поэтому я убью тебя. Ты все поняла?!
Жму на собачку… почему она такая тяжелая… почему не нажимается… почему не грохочет выстрел… почему!..
Почему я не могу расстаться с тобой даже в бреду… в дикой тьме, обнимающей меня каждую ночь…
Собачка подается. Мне страшно. Я люблю тебя. Я ненавижу тебя. Я сейчас выстрелю в тебя и все покончу разом.
Грохот!
Почему ты не падаешь?! Почему ты стоишь?!
Почему ты опять живая?!..