Империя Ч
Шрифт:
— А-а-а-а!.. Убивают!.. Спасайся!.. — мотались в осеннем синем воздухе, над равнодушно блистающей парчой реки, истошные людские крики.
Георг бежал впереди них, заслоняя их. Они пробирались к зимовью короткими перебежками. Чжурчжэни, на низкорослых, коротконогих лошадях, сдергивая с плеч оружье, хладнокровно обстреливали поезд. Вопли женщин и детей доносились сюда, до берега.
— И ты ничего не можешь сделать!.. Спасти их!.. — крикнула она, ловя воздух ртом, на бегу.
— Да, ужас… говорил же мне отец — бери с собою в поезд солдат… ты же едешь в самое
— Что ты думал?!.. что ты Цесаревич Русской земли?!.. и тебя поэтому никто и пальцем не тронет?!.. — выкрикнул Георг, лицо его было перекошено, красно, страшно — он и сам не хотел умирать, и боялся за брата, и ненавидел эту Войну без конца и краю, от которой не было спасенья, с которой не было возврата. — Мечтатель… дитя!.. Бедный, наивный… Скорей!.. внутрь избы…
Они влетели в заброшенную черную избу с обвалившейся наполовину крышей в тот миг, когда сухую рыжую траву и землю перед крыльцом взрыли метко посланные китайские пули. Кинулись на пол. Пули влетали в окна, лишенные стекол давно, пели пчелами у них над ухом, втыкались в рассохшиеся бревна. Внутри зимовья стоял золотой свет, пыль, паутина вилась в солнечных столбах, связки древних грибов окаменели на выцветших нитках над треснувшей от пола до крыши печью.
Молодые люди, лежа на полу и слушая свист пуль, поглядели друг на друга. И расхохотались.
— Лежим здесь… под пулями… в полосатых купальных одеждах… спины, ноги голые… а ведь осень!.. холодно… а поезд далеко, на осыпи… а ежели чжурчжэни его захватят?.. и заставят машиниста и кочегара пустить паровоз… уведут!.. а мы тут… останемся… куковать!..
Они хохотали как безумные, захлебываясь, катаясь по полу, суча ногами в воздухе. Дети. Господи, какие же они были, все трое, еще дети.
— Георг… дурень… хоть бы ты с собой догадался мою соболью шубу прихватить!.. мать мне ее насильно в сундук впихнула, ведь все же в таежные края я ехал, тут и снег среди лета может запросто повалить…
— Виноват, Ваше Высочество, опростоволосился, не вели казнить, вели миловать!..
Продолжая хохотать, под свист китайских пуль, Цесаревич подкатился по шершавым доскам ближе к девушке, обнял ее и поцеловал в шею, в губы.
— Лесси… это же приключенье!..
— Ника, Ника, что ты говоришь, там же люди гибнут… пусти…
Он поцеловал ее еще раз и откинулся на спину. Его прозрачные, серо-зеленые глаза уставились в дыру в крыше; в отверстие врывалась резкая чистая синь восточного неба с редкими кудрявыми облачками в недостижимой выси.
— Да, они умирают, — беззвучно, одними губами промолвил он. — Это бесконечность, Лесси, ты видишь?..
Он поднял руку и указал на пробитую крышу, на лоскут синевы. В отвесно падающем солнечном луче горело его лицо, испачканное землею и песком, возбужденное купаньем, холодным ветром, бегом, близостью смерти. Он вздохнул глубоко, прерывисто — так вздыхают малые дети после долгого плача.
— Тебе холодно, моя прелесть?.. — спросил он тихо. — Купальный костюм твой весь мокрый…
— Сушиться здесь негде, — зло и печально проронил Георг, — да и не высохнут
Конское ржанье послышалось совсем близко. Морда коня всунулась в разбитое окно. Раскосые лица замелькали в проемах окон, дверь толкнули сапогом, вышибли, люди, пахнущие едким потом, порохом, мокрой кожей портупей и заплечных мешков, ворвались в зимовье.
Ника бессознательно прикрыл собою Лесси. Принц Георг усмехнулся одним углом рта, как греческая трагическая маска; он взъерошил рукой мокрые волосы и отчетливо сказал по-гречески:
— Метрон — аристон. — И добавил по-русски: — Мера нашей жизни исполнилась, господа. Готовьтесь к гибели достойно.
Чжурчжэни, увидав на полу разрушенной избы трех русских подростков в полосатых одежонках, мокрых, жалких и дрожащих, прижавшихся друг к другу, заржали громче лошадей, показывая торчащими пальцами на несчастных, скаля желтые конские зубы, потешаясь, приседая в глумленье. Ника, страдальчески сморщившись, пытался вникнуть в кваканье маньчжурской речи. Он же учил во Дворце восточные языки… и яматский, и китайский… с ним занимались лучшие учителя, профессора… он же ехал на Восток, на Войну, в самую ее густую — ложка стоит — кашу…
“Что толку в детях, давайте их расстреляем, и делу конец,” — наконец разобрал он в отрывистом, грубом тявканье.
— Нет! — вскинулся он, вскочил с полу. Мокрые русые пряди прилипли к щекам. Зелено, неистово засветились глаза. — Я запрещаю вам! — крикнул он по-китайски. — Я русский Цесаревич! Если вы хотите судить нас и убить нас, везите нас к Императору во дворец! В вашу китайскую Столицу! Соберите высокий суд! Эти люди, — он кивнул на Георга и на свою спутницу, скорчившуюся в мокром купальном одеяньи, — как и я, знатного роду!
Ему тяжело было складывать в гневные выкрики лающие китайские слова. И он крикнул по-русски, молодо, запальчиво:
— А если уж вам так хочется убить нас — выведите нас на ветер, на волю! Мы не хотим умирать в зимовье! Мы увидим напоследок реку, тайгу… Солнце…
Чжурчжэни, прислушавшись, опустили ружья. Их предводитель, с седыми усами в пол-лица, в меховой шапке, с глазами, похожими на двух мальков лосося, вытащил из кармана трубку, раскурил ее и сказал, ломая и корежа русские слова:
— Я знай русска языка. Война чересчур дольга греми. Ты сына Цари, не трогай тибя наросна. Твоя люди снова не трогай. Беря плен. Будя корми холосо. Вези в наса столиса. Наса цари будя тебе велить. Остави зызня — будя холосо. Не остави — тозе холосо.
Он попыхал в трубку, оглядел трех смешных подростков придирчиво, — не врет ли этот мальчик со злыми, горящими зелеными глазами. Крикнул по-китайски:
— Взять их!
Чжурчжэни набросились на них, будто ждали окрика. Веревки, коими обматывали их, врезались в их юные тела. Она глядела на Нику из-под спутанных темных волос, упавших на лицо, ободряюще — нас не убили, все будет хорошо! “Холосо”, - повторила она про себя бормотанье вожака и чуть не рассмеялась. Они были такие молодые; они не чувствовали того, что смерть — рядом и настоящая.