Имя твоё...
Шрифт:
– Ты за него замуж, что ли, хотела? – ревниво спросил я.
– Ты не должен ревновать, Веня, тем более, что теперь это не имеет никакого значения.
Я не ревную, Алина, но я не хотел бы присутствовать при вашем объяснении, это все равно, что подглядывать в замочную скважину, даже если тебе разрешают. Неприлично, и лучше мне уйти. Подожди, Веня, уйдешь, если считаешь нужным, когда позвонит Валера, а пока побудь со мной.
И в этот момент Валера позвонил – не по телефону, а в дверь: это был характерный для него звонок, один длинный и один короткий. Я пошла открывать, а
Пошел на кухню и сел бриться.
О чем они говорят сейчас? Что решают? И что нам делать потом? Я мог послушать и даже посмотреть, но не хотел – не потому, что считал неприличным подслушивание и подглядывание (конечно, считал, но Алина стала моим вторым «я», можно ли назвать подслушиванием наблюдение за самим собой?), но мне этого не хотелось. Я не хотел знать, какими словами Алина отправит Валеру в отставку, я вообще не хотел видеть этого человека. Когда все закончится, Алина мне скажет.
Побрившись и выпив кофе, я включил компьютер и попробовал работать. Сначала проверил почту – пришли несколько интернетовских рассылок, интересных, но сегодня совершенно не нужных, письмо от Антона Бажанова, московского журналиста, с которым мы переписывались после личного знакомства на конференции русскоязычной прессы в Тель-Авиве, и еще были какие-то сообщения, которые я открывать не стал: отправители были мне не известны, мало ли какая гадость могла выплыть из невинных на вид посланий. Вирусами полна сеть…
О вирусах я и начал писать очередную статью в газету. Благодатная тема, редактор просил меня развить ее в связи с недавним появлением разрушительного вируса «Я тебя люблю», и я расписывал ужасы, ожидающие невинного пользователя, заполучившего заразу на свой жесткий диск. Почему бы не написать об этом детективный роман? – возникла нетривиальная мысль. Впрочем, сама по себе мысль была тривиальной, но я никогда прежде всерьез не думал, что способен взяться за детективное произведение. Сюжет, фабула, интрига, убийство, расследование, улики, допросы, тайны, без которых нет хорошего детектива – это было не для меня. Хотя, собственно, почему? Потому что я никогда всерьез об этом не думал?
В висках возникло легкое давление, знакомое, но совершенно мне сейчас не нужное – впрочем, когда оно мне было нужно? Никогда оно мне нужно не было, но кто меня о том спрашивал? Под рукой не оказалось листа бумаги, вставать не оказалось сил – идти к секретеру, открывать ящик… Проще нажимать на клавиши, хотя прежде я так не поступал, но сегодня все в моей жизни шло по-другому, пальцы разбежались по клавиатуре, а я смотрел на экран и читал, как музыкант читает с листа сложный клавир:
"Осторожность не мешает, однако стремление побеждает мудрое пренебрежение. Отринуты будут недоброжелатели, не забывай о том, что и они – мудры. Не бойся, не стой на месте, не уходи душой. И будешь…»
Последнее предложение я не дописал. Давление в висках исчезло так же неожиданно, как возникло, пальцы опять слушались меня, а не того, кто управлял ими в мое отсутствие. Странно. Не было такого прежде, чтобы текст прерывался на середине фразы. Бывал он
Осторожность, конечно, не мешает, и мудро пренебречь опасностью тоже благое дело, но при чем здесь стремление, почему-то побеждающее мудрость? Темна вода во облацех, Господи… Когда перестану я пить из чаши сей, горечи полной?
Фу ты, проклятье! Сам с собой заговорил как по писаному. Пора бы уже Алине прийти – почти час после звонка Валеры. Неужели она с ним до сих пор не разобралась? Посмотреть, что происходит? Я с трудом удержал себя от этого соблазна. Не нужно. Было бы нужно, Алина меня позвала бы. Да я и сам бы почувствовал, а я не чувствовал ничего, будто Алина стала воспоминанием, наша духовная общность – моей фантазией, несбывшимся желанием сокровенного.
Алину я не слышал, не видел, не ощущал, и мне стало невыносимо тоскливо – вдруг, ниотчего, без причины. Компьютер сам собой выключился, когда я проходил мимо, а бра над диваном, наоборот, включилось, но я протянул руку, и свет погас. «Зажгись!» – мысленно, а потом вслух произнес я, но ничего, конечно, не произошло, с чего бы электричеству двигаться по проводам согласно моим указаниям?
Я ходил по комнате из угла в угол и обнаружил вдруг, что Алина сидит на диване, поджав под себя ноги, и смотрит на меня задумчивым взглядом. На ней был домашний халатик, стиранный-перестиранный, судя по стертым огромным цветам и блеклости тона. Волосы были собраны в пучок и повязаны резинкой, руки Алина сложила на коленях ладонями вверх, будто индийский факир или йог – неужели ей было удобно в такой позе?
– Ты пришла… – пробормотал я, и само собой сделалось то, чего я не делал прежде – даже в голову не приходило ни тогда, когда я был женат на Асе, ни тогда, когда была Саша, и уж, тем более, перед Ликой я никогда не встал бы на колени, а сейчас ноги подогнулись сами, и я опустился перед Алиной, как рыцарь перед сюзереном, а может, наоборот – поднялся над собой, как барон Мюнхгаузен, вытянув себя за волосы из болота.
Я уткнулся носом в теплые Алинины колени, целовал их, и мне было совершенно все равно, как Алина оказалась в моей квартире, хотя только что была в Москве и собиралась тяжело говорить с Валерой, с которым у нее не могло быть ничего общего.
Ладони Алины гладили мои волосы, а губы шептали у меня над ухом:
– Веня, Венечка, что будет с нами…
– Никогда, – сказал я, прерывая каждое слово поцелуем, – никогда. Мы. Не. Будем. Теперь. Разлучаться.
– Веня, – повторила Алина, будто не слышала моих слов, – что будет с нами…
И только теперь – должно быть, что-то перевернулось в мире причинно-следственных связей – я увидел глазами Алины то, что произошло в ее московской квартире в мое отсутствие.
Дверь я открыла без всяких предчувствий, мне было легко, я знала, что скажу Валере – любая женщина знает, что нужно сказать мужчине, которого больше нет с ней. Валера ввалился в прихожую, и я поняла, что он пьян. Не то чтобы вдребезги, не очень сильно даже, но выпил – должно быть, боялся разговора и понимал, что между нами все кончено.